на Screepy.ru

29 МАРТА 2011

Сегодня мне позвонили с незнакомого номера, явно с какого-то городского — (4499) *-**-**. На другом конце провода оказался молодой человек с очень приятным, каким-то завораживающим голосом. Сказал, что звонил другу и ошибся в одной цифре. Болтали полчаса. Его зовут С.

30 МАРТА 2011

С. снова звонил. Сказал, что соскучился. Странно, но я тоже, кажется, скучала. А еще я ничего не сказала Андрею о его вчерашнем звонке…

12 АПРЕЛЯ 2011

Это что-то невероятное! Общаемся с С. почти каждый день, я жду его звонков, как праздника! Просто удивительно, что нас свела такая случайность, как неправильная цифра. Я все время хожу, не выспавшись, потому что по ночам мы несколько часов болтаем по телефону или по аське. Телефон ему нравится больше — говорит, что у меня красивый голос. Андрюшка обижается на меня, потому что мы редко видимся и уже две недели не занимались сексом — я «отмазываюсь» проблемами на работе. Мне стыдно перед ним, но я ничего не могу с собой поделать, С. — это просто нечто! Это человек на моей волне.

15 АПРЕЛЯ 2011

С. прислал в аську фотографии своего города, такие красивые! Сказала, что хочу к нему в гости. Он прислал кучу смайликов и ответил: «Ну, приезжай». Кстати, он до сих пор так и не сказал, где живет. Черт-черт-черт, я могла бы и сама найти, код-то знаю. Но… не хочу. Хочу, чтобы сам сказал, вот.

23 АПРЕЛЯ 2011

С. приезжает в наш город!!! Сказал, что через пару дней будет здесь, предложил встретиться. Конечно, я согласилась!

26 АПРЕЛЯ 2011

С. здесь!!! Ура-ура-ура! Написал в аську с телефона, сказал, что около 5 часов вечера будет ждать меня в парке. А-а-а, я так волнуюсь! Андрей, прости меня, но мне кажется, это моя судьба. Все, побежала наводить марафет!

* * *

Я дочитал последнюю фразу и оглянулся на Андрея. Мой друг стоял возле окна, прислонившись к стене и скрестив на груди руки. На меня он не смотрел, казался полностью поглощенным тем, что происходит на улице.

— Это ее… дневник?

— Да, — Андрей, наконец, оторвался от созерцания пейзажа. — Она вела его пару лет, а я даже ничего не знал… Мне прислали ссылку на него с электронной почты Светы. Через день после ее похорон.

Я пожал плечами:

— Что за бред? Наверное, это сестра. Разбиралась в ее документах, ну и…

Андрей не ответил. А я задумался, вспоминая Светку. Симпатичная блондинка, веселая и жизнерадостная… Андрюху я знал еще со школы, а с ней познакомился в институте, мы все учились в одной группе. А после окончания университета они с моим лучшим другом начали встречаться. Три года встречались. Андрюха сильно ее любил, и она его вроде бы тоже. И очень странно было читать чуть ли не признание в измене, особенно теперь, через две недели после ее смерти.

Светку нашли в одном из городских парков. Она сидела на лавочке, такая спокойная и безмятежная, словно спала. В руке был стиснут мобильник. Ее пальцы потом еле разжали…

Голос Андрея прозвучал так неожиданно и громко, что я вздрогнул.

— Ты фотографии-то рассмотрел? Что скажешь?

— Э-э-э… Ну, обычный город, дома, деревья…

— Угу. Сохрани какую-нибудь фотографию на жёсткий диск и открой.

Я послушно прокрутил страничку вверх и сохранил первую же картинку на рабочий стол. Но на открывшемся изображении была вовсе не залитая светом площадь. И где-то я это фото уже видел…

— Что за?… Это же…

— Угу, — Андрей кивнул. — Это Припять. И там все фотографии такие: просто посмотришь — город как город, а на сохраненных — разруха и запустение. А ведь Света явно этого не видела. Может, просто не должна была видеть?

— В смысле — не должна?

— Не знаю, Дима. Ты же в курсе, что я не верю во всю эту муть — письма с того света и прочее. Но, если честно, уже готов поверить. Потому что звонили ей тоже оттуда, с городского номера. Я посмотрел в Интернете: 4499 — это код Припяти.

По моей спине поползли мурашки, а друг продолжал:

— За эти дни я многое прочитал и об аварии, и о городе. И на одном форуме наткнулся то ли на легенду, то ли на пророчество… В общем, там было написано, что ровно через четверть века покинутый город вновь обретет жителей. Вместо погибших и уехавших в 86-м году его заселят те, кто в 86-м родился. Только оживить город-призрак все равно не выйдет, он просто их заберет.

Я внимательно посмотрел на Андрея, и от его абсолютно серьезного выражения лица мне стало еще больше не по себе.

— Андрюха, ё-моё! Ты что, правда в это веришь?! Да мы с тобой тоже 86-го года рождения, и что теперь?

— Она звонила мне вчера, Дима, — друг нервно засмеялся. — Света звонила. Оттуда. Плакала, просила прощения, говорила, что очень скучает. Умоляла не бросать ее.

Я молча встал и вышел из квартиры, вернувшись через 15 минут с ящиком пива. Благо, была суббота, и родители Андрея, у которых он жил после похорон, уехали на дачу до завтрашнего вечера. В общем, в этот день мы разошлись далеко за полночь, сильно пьяные.

Все воскресенье я мучился похмельем и позвонить Андрюхе не нашел сил. Но в понедельник после работы все-таки решил позвонить. Как только я взял телефон в руки, он внезапно ожил. Входящий звонок… На автомате я нажал «Ответить» и поднес трубку к уху, даже не взглянув на номер, просто отметив про себя, что в списке контактов тот не записан. Голос Андрея звучал на удивление бодро:

— Привет, дружище! Не хочешь встретиться?

— Конечно! Сам только что хотел тебе позвонить.

— Отлично, давай ко мне!

— Ага, уже собираюсь. Это… Андрюха, а что за номер-то у тебя? Новый, что ли?

Но, видимо, последнего вопроса друг уже не слышал, потому что вместо ответа раздались короткие гудки. Я полез в историю звонков, чтобы записать номер, и почувствовал, как земля буквально уходит из-под ног, хотя всегда считал это просто красивым выражением. Рухнув в кресло, я долго рассматривал цифры на экране: код города 4499.

Чуть позже я позвонил матери Андрея и услышал то, о чем и так уже знал: вчера вечером она нашла сына мертвым. Мой друг лежал в своей постели, на его лице застыла улыбка, а в руке был зажат мобильник. Похороны будут завтра.

Но я на них не приду. Потому что за последний час он звонил мне двеять раз. На третьем я не выдержал, схватил трубку и заорал:

— Это не смешно, ты, упоротый придурок!

На пятом я вытащил сим-карту и смыл ее в унитаз. И все же это не помешало звонкам из несуществующего города проходить на мой уже несуществующий номер. Телефон по-прежнему продолжает звонить, а мне очень страшно. Я знаю, что будет дальше. И пишу все это с единственной целью: предупредить всех молодых людей, кто будет это читать.

Может, подобное творится уже везде, а может, это будет происходить постепенно — я не знаю. Но если ты вдруг услышишь в новостях о волне внезапных смертей, уносящих только молодых… Если ты родился в 86-м году… И если на экране твоего мобильника однажды высветится номер с кодом города 4499… Не бери трубку. Слышишь? Не бери эту чертову трубку. Читать полностью…

Он проснулся посреди ночи от глухого звука, донесшегося из коридора. Глаза мгновенно сфокусировались на двери. Что произвело этот звук? Тяжело дыша, чувствуя поднимающуюся из глубины сознания волну страха, он с содроганием заметил, что скинул во сне одеяло с себя. Быстро подняв его, он укутал свое тело, стараясь не оставлять открытым ни одного участка кожи. Так он чувствовал себя безопаснее. Остался лишь небольшой просвет между одеялом и матрасом, через который он наблюдал за происходящим снаружи; подушка стала его щитом. Это напоминало о детстве, когда он спасался от выдуманных монстров. Однако то, что происходило сейчас, казалось гораздо более опасным и ощутимым.

Снова этот звук… Идущий снаружи, он кажется громче и глубже. Стараясь сохранять спокойствие, он перебрал в уме вещи, которые могут издавать этот звук. Например, водосточные трубы, которые стонут уже несколько недель со все возрастающей частотой (но они не смогли бы издать такой глубокий низкий звук). Жалюзи в ванной, висящие на открытом окне (вот только он всегда закрывал все окна и двери на ночь). Может быть, это родители, вернувшиеся домой поздно ночью слегка навеселе (но они должны были быть в отпуске на островах еще неделю). Кот, бродящий по дому (но он закрыл кота в гараже еще вечером). Несмотря на все попытки найти логическое объяснение этим звукам, он чувствовал нарастающую панику и старался подоткнуть одеяло под себя, тем самым устранив «смотровую» щель.

Опять. Еще громче, всего в нескольких сантиметрах от двери в комнату. Мозг услужливо поднял из глубины памяти кошмарные образы страхов детства — психопаты в масках, гигантские пауки, ужасные существа: скелеты с хрящевыми наростами, дергающейся походкой идущие через квартиру, тянущие сгнившими пальцами ручку двери, а после — терзающие и глодающие куски его тела.

Опять. Он хрипло и мелко дышал — почти задыхался. В горле пересохло, легкие отказались дышать, желудок то падал вниз, то подкатывал к горлу. Глаза были широко открыты и смотрели в одну точку. Одеяло по-прежнему окутывало его, тело неподвижно лежало под его бесполезной защитой. Только три сантиметра ваты были между ним и тем, что вот-вот ворвется в комнату с горящими глазами и тускло блестящими когтями, чтобы забрать свой приз.

Внезапно он понял, что источник звуков — старый покосившийся книжный шкаф, стоящий в коридоре. Одна из ножек у него сломалась, и книги теперь падали на пол одна за другой. Если внимательно прислушаться, можно было услышать шелест страниц перед тем, как книга упадет, издав при этом тот самый звук.

Успокоившись, прежде чем погрузиться обратно в сон, он окинул взглядом комнату, по-прежнему плотно укутавшись в одеяло. Глаза уже привыкли к темноте, поэтому он мог различить свой письменный стол, стул и телевизор. Привычная обстановка окончательно успокаивала его и вселяла уверенность.

Однако прежде, чем он закрыл глаза, он увидел нечто, что заставило его почувствовать ледяной холод внизу живота.

Там, на полу, лежало его одеяло.

Его крик почти не был слышен. Читать полностью…

Дичь досаждала мне вот уже на протяжении недели. Она безнаказанно шныряла по владениям, по ночам проникая в склады через разбитые окна и пожирая хранящуюся там еду. Сначала я терпел: земли, принадлежащие мне, настолько обширны, а леса в них столь густы, что выследить дичь представлялось трудной задачей. Но после того, как она атаковала третий по счёту склад, я объявил охоту за ней. Моей целью было найти и убить дичь во что бы то ни стало. Помимо практической пользы, это обещало удовольствие древнего охотничьего азарта, ныне почти позабытое нами. Поэтому я выделил целую неделю и прибыл на свои владения с оружием.

Я опасался, что за время моего отсутствия дичь вполне могла уйти в другое место. Но во время обхода складов я убедился, что это не так: об этом красноречиво говорил очередной испорченный склад. Как всегда — разбитое окно. Мешки с крупой были безжалостно порваны. Остатки недавнего пиршества пробудили во мне гнев. Это были мои земли, и ни одно существо не имело права так терроризировать постройки, которые принадлежали мне. Я покинул склад в раздражении и начал поиски следов, которые могли навести меня на потерявшую стыд дичь.

Надо сказать, задача была непростой: видимо, своим особым чутьём, дичь догадалась, что за ней идёт охота. Она, без сомнений, была весьма умна. Недавно в лесу выпал первый снег, поэтому мне не составило труда обнаружить оставленные дичью отпечатки на белом хрустком покрывале. Но следы были крайне запутанными. Они то и дело кружили вокруг одного и того же места; бессчётное число раз вели в небольшую речку, которая текла между деревьями, и там обрывались; а иногда и вовсе пропадали на ровном месте — видимо, дичь умела лезть на раскидистые нижние ветви деревьев. Впрочем, вряд ли трюк ей удавался очень хорошо: большей частью следы всё же были хорошо различимы на земле, и это было мне на руку.

Через пару дней блужданий по молчаливым чащобам я стал лучше узнавать устройство разума дичи, которую преследовал: я понемногу проникал в сложности тех пружин, что управляли её поведением. Больше я уже не вёлся на уловки с кругами в одном месте и намеренно крутыми углами поворотов, которые были призваны сбить меня с толку. Я начал определять места, где дичь спит — в основном под сенью высокорослых деревьев — и где она особенно любит бывать. Круг охоты сужался. На четвёртый день я впервые увидел дичь — правда, с довольно далёкого расстояния, и ей удалось быстро достичь речки. Без сомнения, теперь она стала во сто крат осторожнее, чем раньше.

Охота закончилась на шестой день, и довольно неожиданно: устав от полудневного бесплодного поиска в лесу, я решил зайти в ближайший нетронутый склад и подкрепиться. Каков же был мой гнев, когда я обнаружил, что дичь побывала и тут, причём совсем недавно — за какие-то полчаса до моего прибытия!.. Следы на снегу были чёткие и не покрытые твёрдой коростой, которая при низких температурах образуется очень быстро. Так или иначе, у меня появился реальный шанс догнать дичь, и я не собирался его упускать. Вскинув ружьё, я быстро шёл по следу, стараясь быть бесшумным и вглядываясь вперёд, в серо-чёрные заросли.

Несмотря на всю свою хитрость, на сей раз дичь не почувствовала подкрадывающейся к ней опасности: чутьё подвело её. Я нагнал её на глухой лесной прогалине, где деревья росли такими тесными рядами, что приходилось буквально протискиваться через стволы. Издали я заприметил белое пятно, отчётливо выделяющееся на невзрачном фоне веток, и стал осторожно сокращать расстояние. Поначалу это мне удавалось — дичь ничего не подозревала, — но затем я нечаянно наступил на тонкую мёрзлую ветку, которая с треском переломилась под моим весом. Дичь вскинулась, мгновенно обернувшись в мою сторону; на мгновение наши взгляды пересеклись. Потом она ринулась прочь, проламываясь через деревья. Я тоже побежал вперёд изо всех сил. После всех растраченных на охоту дней упустить такой славный шанс было бы преступлением. К счастью, деревья мешали дичи так же, как и мне, поэтому она не смогла развить большую скорость. Вскоре деревья стали реже, и я понял, что уже можно пустить в ход оружие. Я снял ружьё со спины и прицелился. Сбивчивое дыхание мешало сосредоточиться и взять цель — тем не менее, я выстрелил, и лес сотряс душераздирающий визг: я ранил дичь.

Смертельной рана не была, но игра была окончена. Дичь рухнула на месте, визг утих так же внезапно, как начался. Держа ружьё наперевес, я приблизился к ней с некой опаской. Дичь упала навзничь, кровь хлестала из раны на бедре. До этого я мало где видел ручьи крови, и меня немного замутило. Я прислонился к дереву и закрыл глаза. Дичь что-то залопотала на своём тарабарском — и в её голосе мне отчётливо почудились интонации. Друзья, увлекающиеся регулярной охотой, говорили об этом, но здесь и сейчас… такое явное сходство с нами застало меня врасплох. Ружьё задрожало в руке, и мне отчаянно захотелось поднять на руки это раненое, смертельно перепуганное существо и унести к себе, перевязать рану, оставить жить. Но потом я вспомнил о разграбленных складах, о том, что дичь творила на моих землях — и наваждение отхлынуло. Я поднял руку с ружьём, направил ствол на голову дичи. Её лопотание прервалось; тяжело дыша, она смотрела на меня такими разумными блестящими глазами. Под длинные чёрные волосы затекла багровая кровь, льющаяся из раны; грудь под грязной тканью одежды тяжело вздымалась и опадала. На долю секунды я опять ужаснулся собственной жестокости, но…

«Всего лишь дичь, — сказал я себе твёрдо. — Всего лишь человек».

И я спустил курок. Выстрел громом расколотил чистый воздух зимы, но, в отличие от первого выстрела, за ним не последовало ни единого звука. Читать полностью…

Четыре года назад я, как и большинство современных молодых людей, училась в ВУЗе. Филологическом. В том самом, где, если и затешется случайно студент мужского пола, будет он единственным на группу, а то и на поток. Миша был как раз таким — единственный парень на все русское отделение (а оно, на минуточку, включало в себя 63 студентки). Сначала он жил в общаге, а потом нашел работу, появились деньги, и он быстренько переехал на съемную квартиру.

Первое время он безумно этому радовался, рассказывал истории о том, как по вечерам изучает хлам, оставшийся от прошлых жильцов, и там попадаются забавные штуки, он таких и не видел никогда, даже на картинках, да и вообще ловил кайф. Еще бы, от комнаты, которую он нашел, до основного здания института идти всего на пять минут дольше, чем от общежития, но жить в собственном доме куда комфортнее. Мы всей группой по-белому завидовали ему — особенно утром, когда стояли в очереди в душ. Само собой вспоминалось, что Мишке-то в таких очередях стоять не надо, он спокойно может позволить себе поспать лишних полчаса.

Пару месяцев он действительно выглядел так, будто спит даже не половину, а целых три-четыре лишних часа, на пары всегда приходил вовремя и выспавшимся. В отличие от всех нас. Потом он стал частенько игнорировать занятия, опаздывать, не готовиться к семинарам и не писать лекции. Однажды, когда он все же явился на «зарубежку» и сел со мной рядом, я заглянула в его тетрадь — не успела записать последний преподавательский тезис и хотела списать его у Мишки, благо скорость письма у него всегда была выше, чем у меня. И что вы думаете? В его тетради не было ни слова о поэтах Озерной школы. Вместо того, чтобы конспектировать, Мишка рисовал в тетради огромную, на 2 листа, женскую фигуру. То есть, я так думаю, что женскую — на самом деле ее лицо, тщательно выведенное синей пастой, было словно скрыто вуалью. Рисунок производил неприятное впечатление, и я постаралась как можно скорее о нем забыть. Подумала, это ребячество, что-то вроде того, как мой одноклассник Максим когда-то рисовал на уроках танцующих скелетов в различных позах.

Потом пришла сессия. Троих девчонок отчислили. Мишка тоже был на грани отчисления — помогло то, что в зимнюю сессию он произвел очень хорошее впечатление. Поэтому ему разрешили перенести все его «хвосты» на осень — дали возможность летом подготовиться… Однако, когда он явился в институт в начале сентября, Мишка меньше всего походил на прилежного студента. Он как будто даже постарел — еще в прошлом году казался нашим ровесником, а в этом был словно на пять лет старше. Мы — да и преподаватели тоже — решили, что все дело в наркотиках, но, когда задали ему вопрос в лоб, он стал все отрицать: «Это другое», «Вы не поймете». Экзамены он, тем не менее, пересдал, видимо, летом правда что-то учил.

Однако можно сказать, что проблемы Миши только начались. Он все чаще приходил на пары, совершенно явно не понимая, на каком он свете, несколько раз мы ловили его на том, что он не знает, какой сегодня день, пару раз он приходил в институт в воскресенье, а в будни не являлся, потому что «думал, что выходные». У него возникли серьезные проблемы с деньгами — работу он, конечно, потерял, но от предложения отказаться от квартиры и вернуться в общагу просто впадал в истерику. Связался с какими-то бандюганами — как я теперь понимаю, он занимал у них в долг, чтобы платить особенно принципиальным преподавателям, которые говорили, что за его знания могут поставить только «неуд», и хозяевам квартиры, выселяться из которой Мишка не хотел ни в какую. В конце концов они начали за ним охотиться, требуя назад свои деньги. Мы предлагали другу помощь, даже деньги в группе начали собирать — без толку. Миша отказался. Заявил, что разберется со своими проблемами сам.

Странно, но он успешно ускользал от кредиторов аж до зимы — если тем не удавалось выловить его на парах и между пар (в универ Мишка являлся редко, так что людей, которым он задолжал, мы видели куда чаще его самого), то дома его тем более застать не получалось. То ли он выходил из квартиры через какой-то черный ход, то ли оставался дома, но игнорировал любые звонки — хоть по телефону, хоть в дверь. Как там было в рекламе? «Пусть весь мир подождет»? Сама помню, что если Мишка зашел к себе в квартиру, то выудить его оттуда не удавалось никогда. Хоть час стой у двери. Хоть обзвонись. Мы долго удивлялись этому, но думали, что он просто никогда не открывает дверь. Из принципа…

После Нового года терпение у его кредиторов лопнуло. Я как раз заглянула к Мишке, занести билеты к экзамену, который должен был состояться через три дня. К тому времени Мишка стал выглядеть еще старше, и теперь был похож скорее на отца кого-то из нас. Было видно, что и учеба его не интересует, и на экзамен он может не явиться, но билеты он попросил, и я не могла не ответить на его просьбу. Подходя к его дому, я заметила Мишку в нескольких сотнях метров впереди — я громко позвала его и побежала, пытаясь его настичь. Видимо, не услышав зов, он вошел в подъезд. Следом за ним вошли двое мужчин, лиц которых я не разглядела… Поднявшись до Мишкиного третьего этажа, я увидела, что это как раз те люди, кому он был должен, и они настроены серьезно — раз они не успели поймать его прежде, чем он вошел в квартиру, они стали выламывать дверь. Что и произошло. Мужчины сломали дверь Мишкиной съемной квартиры и зашли туда. Только там уже не было никакого Мишки, что странно — я же сама видела, что несколько минут назад он пришел домой…

А на следующий день от него пришло письмо — и это был последний источник информации о Мишке. Письмо было длинным и было больше похоже на дневник — хронику одинокого существования нашего однокурсника. Несколько не самых важных частей, посвященных восторгам по поводу новой квартиры, я пропущу. Скажу только, что дата у письма была странной — сначала я заметила только, что отправлено оно ровно через две минуты после того, как Мишка скрылся за дверью подъезда (еще удивилась, как это он так быстро его послал, он мог не успеть его отправить, даже если оно уже лежало в черновиках). Потом подметила и другое. Год отправки не соответствовал нашему — указан был уже 2039 год… Правда, это меня не так уж и удивило — я подумала, что Мишка просто подправил дату на своем компьютере. Делают же некоторые энтузиасты Fallout так, что отсчет у них ведется с 23 октября 2077 года, а фанаты русской истории, случается, ставят на компе дату не от Рождества Христова, а от Сотворения мира. И ничего, нормально. Я подумала, и в этот раз что-то похожее. Считала так до тех пор, пока не заметила адрес электронной почты: misha@infinity.hl. Infinity? Бесконечность? Это что за почтовый сервер такой? А что случилось с его старой почтой на «Рамблере»? А «hl»… Зашифрованный «hell»?

Вот они, отрывки из мишкиного дневника. То, о чем он рассказывает, слишком невероятно, но все же объясняет все, что с ним случилось…

* * *

Только сейчас понял, как меня бесила эта общага. И стоило косить от армии, чтобы жить в одной комнате с двумя парнями со старшего курса: один вонючие носки везде разбрасывает, второй дымит своей «Примой», как паровоз. Предлагал ему нормальные сигареты, так тот отказался. Тьфу. Как же я рад оттуда уехать. Квартира прикольная — хоть обои и поклеены в 80-м лохматом году, но зато она только моя. Правда, тут по ящикам много всякой шняги валяется. Хозяева сказали ни за что это не выбрасывать. Плюшкины, блин. Я солить должен книги без обложек, написанные на не пойми каком языке, и неструганые деревяшки странной формы? Перетаскивал эту лабуду на балкон вчера, засадил себе под ноготь занозу. Fuck. Лучше бы не трогать это все, но куда мне тогда свои шмотки девать?

* * *

Мне никто не поверит, если я об этом расскажу. Когда я лег спать на новом месте, вместо обычного сна я увидел, что оказался в другой комнате. Она ярко-красного цвета — обои, мебель — и стены будто пульсируют. Там есть окно, но оно темное — если даже вглядываться, ничего не разглядишь. Одна дверь из комнаты все время закрыта, а вторая… Если распахнуть ее, можно увидеть мою съемную квартиру… И при желании вернуться туда. А самое лучшее знаете что? Если вернуться в обычную квартиру, стрелки на часах будут показывать столько же, сколько было, когда я ложился. Я могу пробыть в красной комнате СКОЛЬКО УГОДНО.

Не знаю, только ли для меня работает эффект. Одногруппницы уже намекали на то, что «надо бы устроить новоселье», но мне не хочется звать их к себе. Это раньше я с восторгом пригласил бы домой двух-трех и развел их на секс. Сейчас мне не хочется делиться с ними своей тайной — вдруг они тоже уснут и проснутся здесь? Фиг им. Эта комната — только моя!

* * *

Все больше и больше времени провожу в Убежище — так я назвал свою красную комнату. Черт, она как будто создана специально для меня. Тут САМО СОБОЙ появляется то, что я люблю. Что мне нужно. В прошлый мой визит сюда возник холодильник. Сегодня — компьютер. Тут есть Интернет и он даже работает (!), но я «шифруюсь» и в сеть не захожу. Я сам не могу понять, в каком я месте и в каком времени, так что пусть лучше Убежище так и останется местом, где я могу спокойно спать без будильника — все равно, сколько бы я ни проспал, на пары не опоздаю. Если я зашел сюда в 12 ночи и проспал хоть двое суток, по возвращении в убогую комнатку (нет, зря я про нее так — она прекрасна, она — ворота в мое Убежище) будет вся та же полночь двухдневной давности. Ха, как же здорово!

Наконец-то можно не помнить о времени. Его для меня не существует. Я могу спокойно пить и отсыпаться, читать всякую ерунду и не думать о том, что я куда-то опаздываю. Я просто не могу никуда опоздать.

* * *

Я здесь не один, я это понял. Сегодня в окно, когда я как раз был дома (да, теперь домом для меня стала моя алая комната, дико не хочется отсюда уходить. Я и не ухожу. Почти), заглянула Она. Женщина, словно сотканная из тумана. Такая красивая… Я пытался ее нарисовать, ничего не получилось — у нее такие глаза, фиолетовые, цвета сумерек, что на листе выходит только бледная пародия. Как жаль, что я никогда профессионально не учился рисованию.

Немного страшно, когда я думаю о Ней, но это страх приятный… Как будто мне опять 15 лет, и я с нетерпением жду свидания со своей первой любовью.

* * *

Не видел Ее уже несколько месяцев. Теперь мне необязательно ложиться спать в той квартире — достаточно прикрыть глаза там, и я уже здесь, дома! С горя начал лазить по местному компьютеру — ICQ, правда, не запускал, страшно стало при мысли, что все мои контакты сейчас сидят перед мониторами, повисшие во времени, которое для них не движется. И никто мне не ответит. Зато здесь есть World of Warcraft. Я ради интереса зашел — серверы какие-то незнакомые и интерфейс непривычный. Темный слишком. Сходил в рейд с народом. Наверное, больше не пойду — странные они все какие-то. Ники незнакомые и общаются в чате — о чем, я не понял.

«… Приходи сегодня ко мне. Алый цветок уже расцвел в моей гостиной — он готов для шашлыков в честь Конца года. Папа принес с охоты нескольких примитивных, они тебе понравятся. У одной такое золото на голове, как раз в твоем вкусе…».

Примерно так. Дословно их бред я не запомнил. Ко мне пытались со своими разговорами пристать, я их послал.

* * *

Уже с месяц, наверное, не выходил из дома. Не хочется идти в институт, возвращаться к серой повседневности. Родители, школа, учеба — все это было словно не со мной. Тут куда лучше. В темноте за окном стали появляться интересные вещи — то щупальца за окном появятся, тронут подоконник и исчезнут, то музыка во тьме заиграет и тут же стихнет. Завораживает. Я несколько раз пытался открыть дверь, которая, как я понял, ведет к лестнице, по которой можно спуститься и послушать музыку поближе. Закрыто. На замок. До сих пор. Она хочет, чтобы я доказал, что достоин выйти в этот мир? Я достоин. И давно.

* * *

Сегодня ко мне приходила Она. Я не уверен, что говорила вслух, но тем не менее говорила со мной. Сказала, что мои дни в том мире истекают — оказывается, когда там время стоит, здесь оно несется с бешеной скоростью, пусть я этого и не замечал. Сказала, что, пока я жил на перемотке (она выразилась именно так — заявила, что взяла это выражение из моей памяти), для меня прошло почти 40 лет местного времени и я почти стал местным — скоро я смогу открыть ту дверь. Сказала, чтобы я не боялся. Я никогда не боюсь — так я ей ответил. Ей это понравилось, и она меня поцеловала. Я не помню ничего приятнее в жизни. Честно. Из шеи до сих пор сочится кровь, а я только и мечтаю о том, что когда-нибудь она меня снова одарит поцелуем.

* * *

Я решился. Сегодня я последний раз побывал в том мире, где институт и странные люди с их деньгами. Тот мир — уже не мой. Я прожил жизнь здесь. 40 лет — это куда больше моих 18-ти, проведенных за учебой. Я стал частью этого места.

Дверь, которая могла бы вернуть меня назад в комнату с отстающими обоями, пропала. Теперь есть только дверь в мой новый мир. Дверь к Ней. Вот сейчас допишу это предложение и пойду.

Не знаю, для чего я пишу все это. Мне все это давно не нужно, но просто так стирать записи жалко. Посылаю их тебе, Марина.

Не ищите меня, хорошо?

И не пытайтесь идти за мной. Она сказала, никто больше не сможет последовать этим путем. Моя алая комната закрыта от чужих глаз — дверь, которая вела сюда через старый фолиант и каплю крови, уже захлопнулась.

Я счастлив. Наконец. Читать полностью…

В моей истории не будет духов или монстров. Мне просто необходимо поведать о произошедшем.

Все началось довольно безобидно. Тогда я был диггером или сталкером — любил ходить по заброшенным местам, каких в Москве тысячи. В жизни мне все поднадоело — к моменту, о котором идёт речь, все надоело настолько, что я перестал ночевать дома, порой по нескольку суток шляясь по заброшенным объектам. И однажды повстречал ее — девушку, которая сильно разочаровалась в жизни. Когда я ее обнаружил, она собиралась броситься под машину — мне удалось остановить ее. И с тех пор мы гуляли вместе — лазили по крышам, несколько раз были в Ховринке, часто — в «Синем зубе». Она стала кем-то вроде моей ученицы. Мы стали лучшими друзьями. Но это — лишь небольшое лирическое отступление. Может, она прочитает и поймет. Потому что она не должна так попасться, как я.

Однажды я без нее решил забраться в здание старой котельной — небольшой с виду. Внутри меня ожидала лишь грязь и пыль, и я уже стал жалеть о потраченном времени, как случайно натнулся на небольших размеров каморку. Уже не надеясь найти что-то стоящее, ткнул ее кулаком — и дверь меленно распахнулась, открыв моему взору винтовую лестницу, уходящую вниз. Тогда меня пронзила мысль — черт, да похоже, я напоролся на один из входов на военную ветку метро! От открывшихся перспектив перехватило дыхание. Ведь найти свой, собственный путь в секретный объект — уже достижение. Достав фонарик, я начал спускаться вниз — ступеньки были насквозь проржавевшими, и в любой момент одна из них могла переломиться. Но любопытство было сильнее чувства самосохранения, и потому уже через несколько минут пятно света выхватило из темноты старый замшелый каменный тоннель. Видимо, когда-то тут был ход — судя по виду, еще в дореволюционных временах. Что же, тоже неплохо. «Того и гляди, найду библиотеку Ивана Грозного», — с усмешкой размышлял я.

Достав из кармана кусочек мела, я двинулся вперед, на каждом повороте ставя небольшую метку. Ничего интересного не было видно — простой ход с низким сводом. Три часа шляясь по ходам, я убедился, что тут все «чисто», и решил вернуться. Тут-то и началось странное — на перекрестке я не увидел своей метки. Свернув по памяти, прошел в сторону выхода — и вновь на разветвлении не было отметины. В отчаянии я стал бежать, стараясь восстановить в памяти маршрут — но нет. Ни одного следа моего присутствия. Будто и не было тут никого лет сто. Паника охватила мое сознание — вытащив сигарету, я закурил, стараясь привести мысли в порядок. Скинув окурок в небольшую лужицу и убрав пачку в карман, я двинулся дальше. Выход для меня был один — двигаться по прямой в надежде, что выбреду куда-нибудь. Но оказалось, что вокруг — истинный лабиринт. Кучи тупиков, ответвлений… Сначала я ставил отметки, но, не находя их, стал рисовать карту. Но это лишь добило меня — по карте ходы перекрещивались, хотя на месте предполагаемого перекрестка была глухая стена вместо прохода. Потом вспомнил о компасе, припрятанном на такой случай, старался продвигаться в одном направлении — но не выходило.

Два дня бесцельно шлялся по коридорам — небольшой запас еды быстро закончился, мобильник не ловил, да и сигарет только две осталось. Отчаявшись, я уселся на пол и просто закрыл глаза. Просидел так на холодном каменном полу часа два — а потом началось.

В тишине раздался шорох — как ошпаренный, я подскочил и начал озираться, но ничего и никого рядом не было. Но стоило мне усесться на место, как шорох послышался отчетливей. Но на сей раз я решил плюнуть на это — скорее всего, сумасшествие подбиралось к моему сознанию. Через час после появления шороха характер звуков начал меняться и превратился в едва слышимый шепот. «Замечательно, — подумал я, — вот и галлюцинации». Голос потихоньку становился громче, и уже можно было различить отдельные слова. Плюнув на все, я улегся на бок и заснул: двое суток без сна сделали свое дело.

Я очнулся несколько часов спустя, содрогаясь от озноба. Шепота больше не было. Встав, я закурил последнюю оставшуюся сигарету и, бросив рюкзак, пошел, не задумываясь, сворачивая. И на одном из перекрестков вдруг раздался голос — будто кто-то шепнул в голове: «Налево». Повинуясь голосу, я свернул и двинулся дальше. И на каждом перекрестке голос подсказывал, куда идти, куда сворачивать. Уже полчаса спустя я стоял у той самой винтовой лестницы, ведущей в котельную. Выбравшись под ночное небо, я упал на колени и разрыдался от счастья — а внутри раздался едва различимый смешок.

Час спустя я пил горячий кофе у себя дома, пытаясь отойти от произошедшего. Родители умерли несколько лет назад, в университете я не учился, поэтому никто не заметил моего отсутствия. Никто, кроме той девушки, о которой я рассказал в начале. Она искала меня и в интернете, и по телефону. Я позвонил ей и объяснил, что был на одной из «закрытых» игр диггеров, на которую ее бы не взяли. Она успокоилась и спросила, когда пойдем в заброшенные места вновь. Не ответив, я отправился в комнату и завалился спать — несмотря на выпитый кофе, заснул я мгновенно. И во сне услышал тот же шепот, что и в тоннеле.

Проснувшись поутру, я с облегчением осознал, что никакого шепота нет. Но облегчение сменилось страхом, когда внутри снова раздался голос. Он объяснил, что из подземелья выбрался я не случайно. И что в оплату за спасение он должен будет забрать самого дорогого мне человека или же меня самого. А из дорогих людей у меня остался один человек… она.

Сначала я пытался не слушать этот голос. Заглушал его музыкой, алкоголем. Потом, на четвертый день, перешел на наркотики. Но каждый раз голос умолкал ненадолго, вскоре возвращаясь и требуя у меня платы с новой силой. Ночи и дни слились в непрерывный кошмар — по улице я стал ходить исключительно в играющих на большой громости наушниках.

Он меня уже не отпустит — это очевидно. Сказать или написать девушке напрямую я не могу — иначе он поймет, кто мне дорог. Поэтому я пишу в Интернете в надежде, что когда-нибудь она будет сидеть в Интернете и наткнется на это, поймет, почему я так долго всячески избегаю контактов с ней. Как только допишу это, то пойду гулять. По дорогам, обочинам, трассам. Надеюсь, меня собьет машина, и эта тварь внутри меня не получит тела.

Прости, Настя. Прости за то, что не попрощался…

И последняя просьба обреченного… Распространите это. Помогите мне сообщить ей… Читать полностью…

Это произошло возле Лос-Анжелеса. Около ста лет назад большая группа шахтеров двигалась через тоннель, но как раз в тот момент он рухнул, и люди оказались погребенными в подземных пещерах. Людям пришлось бороться за свою жизнь, чтобы выжить: они пили воду, которая просачивалась сквозь грунт, ели крыс, которых удавалось поймать, а когда крысы закончились (а может, поумнели), погребенным заживо пришлось есть трупы умерших товарищей.

Люди верили, что помощь придет, но не сидели сложа руки, а копали выход, надеясь, что и спасатели тоже откапывают их. Прошло много лет, прежде чем им удалось выбраться наружу. Здесь несчастных ожидало два неприятных сюрприза. Во-первых, они так долго пробыли в темноте, что глаза их стали совершенно белыми и уже не могли выносить солнце, а во-вторых, люди узнали, что никто и не пытался их спасти — шахта была давно заброшена, поселок покинут. Им пришлось и дальше жить под землей и выходить наружу лишь по ночам. В полной темноте они бродили по шахтерскому поселку и прилегающим лесам.

Вскоре среди жителей близлежащих поселений началась паника: в лесу начали находить мёртвых жителей. И все эти трупы были полусъеденными.

Было и несколько счастливчиков, которым повезло убежать от людоедов. Эти чудом спасшиеся потом рассказали, что видели у людоедов белые глаза, которые светились в темноте. Читать полностью…

Дом, где Славику удалось купить квартиру, был старым, еще довоенным. Двухэтажный, с эркером и арочными окнами, со стенами в метр толщиной на яичной сцепке — так уже не строят. Первые пару месяцев Славка только выгребал старый хлам на помойку — горы религиозной литературы, какие-то обереги, кресты. Говорят, прежний владелец был какой-то псих и его нашли в середине февраля окоченевшим от холода, в комнате с распахнутыми на улицу окнами. Должно быть, многим потенциальным покупателям это не нравилось, и цена все падала и падала. А Славику-то что — он в призраков не верил, и вообще к мистической ерунде относился с большим недоверием.

Ну вот, наконец, голые стены и минимум мебели — поклеил обои, купил диван — можно перебираться, и уже на месте доделками заниматься. Перевез Славка свои пожитки и справил новоселье. Первые несколько ночей спал как убитый, ничего не слышал, а где-то спустя неделю проснулся от пищания домофона. Посмотрел на часы — три часа ночи. Что за ерунда?

Надо сказать, домофон — одна из немногих вещей, удививших Славку в этом доме. Новенький аппарат, с внешней камерой и маленьким экраном, дорогой. Сказали, его поставил прежний хозяин квартиры, страшный параноик, опасавшийся каких-то гостей.

Так вот, смотрит Славик на экран — и не видит ничего. Мошки летают в свете фонаря, мотыльки — и только. На всякий случай нажал кнопку разговора, спросил, кто там, но ответа не было. В трубке что-то потрескивало, издалека доносился собачий лай и шум поезда. Обычная летняя ночь. Славка плюнул и лег досыпать.

Днем происшествие забылось за кучей дел и беготней, просто не было времени думать, поэтому ночью он не понял сразу, что именно его разбудило.

Пищал домофон.

Славка дернул трубку, еще не совсем проснувшись:

— Да кого там носит-то ночами?!

Но в ответ снова было лишь стрекотание ночных сверчков и тихие потрескивания в трубке.

С тех пор звонки в домофон были почти каждую ночь, иногда по нескольку раз. Всегда в промежуток с двух до четырех часов ночи. Славка уже и орал, и выбегал на улицу, и мастера по домофонам вызывал — безрезультатно.

Подошло к концу лето, наступила осень. Ночи стали холодными и долгими. Вот уже несколько ночей подряд Славка спал спокойно, никто не звонил ему в домофон, и он уже подумал, что все, надоело хулиганам. Однако не тут-то было.

Очередной звонок раздался очень не вовремя — у Славика была его подружка Лика.

— Чертовы дети, — ругнулся он, подойдя к прибору. В этот раз потрескивания были как будто ближе, и по экранчику бежала легкая рябь. Славка прислушивался — ему показалось, что он различает чей-то шепот среди помех.

— Прекратите хулиганить, уроды! — зарычал он в трубку и вернулся на диван.

Теперь звонки снова случались каждую ночь, и помех становилось больше. Днем и вечером домофон работал исправно, да и мастер подтверждал, что прибор не сломан и нигде не замыкает. Несколько раз звонки случались при посторонних — Лика их слышала, но не различала ничего, кроме помех, однажды чертовщину видел Миха, оставшийся ночевать у Славки из-за ссоры с женой.

Первый снег выпал в начале ноября. Славка вернулся домой поздно, когда все жильцы уже были дома. Дорожку к подъезду замело, и его следы были единственными, нарушавшими белизну. Хотя… у входа Славка остановился и едва не выронил пакет с продуктами. Возле самой двери следы были, несколько. Маленькие следы детских босых ножек на снегу. Прямо под домофоном.

Осмотревшись, он убедился, что следы никуда не ведут — словно бы босой ребенок появился из ниоткуда, потоптался и исчез.

Славка в три прыжка влетел на второй этаж, заперся в квартире и залпом выпил полстакана водки. По спине бежал противный холодок, хоть парень он был не из робких. Хорошенько подумав, Славка даже успокоился. Ну, следы. Наверное, тоже дурацкая шутка. Может, ему кто-то мстит? Например, бывшая. На всякий случай выключив домофон, Славка лег спать.

Но в половине третьего ночи он проснулся от сигнала домофона. Славка опасался подойти и посмотреть, но сделал над собой усилие. На экране были сплошные помехи, но ему казалось, что там кто-то движется. В трубку шептали неразборчиво, а потом запели песенку, тоненьким детским голоском, подернутым потрескиванием помех. Волосы зашевелились у него на голове. Славка бросил трубку и дернул провод домофона, однако прежде чем тот пискнул и погас, на экране явно показалось на секунду лицо ребенка, очень бледное, с ввалившимися глазами и тяжелыми тенями вокруг них.

Славка кубарем кинулся на кухню, он хлестал водку из горла и не чувствовал жжения алкоголя. Ему было так жутко, как никогда в жизни. С трудом дождавшись утра, Славка помчался в поликлинику на прием к психиатру. Доктор выслушал его, прописал какие-то лекарства, и посоветовал больше спать, бывать на свежем воздухе и не есть тяжелой пищи на ночь. А если домофон так раздражает — его можно просто демонтировать.

Воодушевленный этой идеей, Славка поскакал домой. Он взял молоток и лупил по ненавистному прибору, пока не разбил прочный корпус. Оторвать ящик от стены не получалось, но Славка перерезал все провода — даже тот, что вел к трубке, и часть деталей теперь валялась на полу.

К вечеру начался снегопад и потеплело. Славик не спал, ожидая звонка, но разбитый прибор молчал. Под утро сон сморил хозяина квартиры, и проснулся он днем вполне спокойный. Оттепель продержалась несколько дней, нападало много снега, потом снова стало холодать. В город пришла зима.

Морозным утром Славка встретил на лестнице соседку из тех, религиозных фанатиков. Она торжественно вручила ему церковную свечку, бумажную иконку и крестик.

— Молитесь, молодой человек. Бог милостив, он услышит. Молитесь!

Спорить с фанатичкой Славка не стал, взял предложенное и поблагодарил. Кинул все в машине, да так и забыл там.

Вечером, возвращаясь домой, он увидел ребенка у подъезда. Кажется, это была девочка — длинные спутанные волосы стояли замерзшим колом, она вся была синяя от холода и почти совсем голая, только неряшливо повязанная грязная пеленка немного скрывала ее тело. Девочка медленно нажимала на кнопки домофона, но тот звонил, а никто не отвечал. Должно быть, хозяев не было дома.

Рядом залилась лаем собака, Славка дернулся на звук, а когда обернулся, жуткого ребенка уже не было.

На негнущихся ногах Славка влетел в подъезд, долго не мог попасть в замок ключом, ему все казалось, что ребенок стоит за его спиной. Соседская дверь приоткрылась, выглянула соседка, что утром давала ему свечку.

— Что, видел ее?

— К-кого? — дал петуха от страха Славик.

— Катю. Видел ее? — должно быть, вид трясущегося Славки не оставлял сомнений, потому что она распахнула дверь шире, приглашая. — Заходи.

Славка послушно прошел на кухню, увешанную детскими вещами; там пахло супом и кошкой.

— Не шуми, детей разбудишь, — соседка плюхнула на плиту чайник и замерла, глядя на гостя, — расскажу тебе.

— Кто такая Катя?

— Вот слушай. Раньше, в советское время, квартиры эти строили для академиков. Мой отец ее получил тогда. А в твоей квартире жила семья ученых с маленькой дочкой. Света ее звали. Балованная девка была, ой! Все у нее было, и одежда импортная, и игрушки, и Барби эта, прости Господи. Так и росла, не зная горя, красивая, да только о жизни не знала ничего. Ей только стукнуло восемнадцать, когда родителей Бог прибрал — разбились на машине, насмерть. Света сперва плакала и грустила, а потом волю-то почуяла, и закружило ее — гулянки, компашки, пьянки. Институт бросила, все сбережения родительские спустила, вещи из дома продавать начала. Мы и говорить с ней пытались, и заставлять — а у нее один ответ, мол, совершеннолетняя, делаю что хочу.

Вот и догулялась, забеременела от кого-то. Сперва даже вроде исправилась, поутихла, уборщицей в садике подрабатывала, ну и мы ей помогали чем могли. Родила она девочку в ноябре, назвала Катей. А после Нового Года появился у Светки дружок какой-то. Вроде не пьют, не шумят. А потом встретили Свету на лестнице — глаза ввалились, руки в синяках, ломка. На наркотики ее подсадил дружок-то. Опять у них веселье началось, все ходили люди какие-то, тихие, прятались. А я тогда санитаркой в больнице работала, сутками. Иду я с работы — а у подъезда сверток лежит странный. Я ткнула его — а там Катя трехмесячная, ледяная совсем. Орала она им, мешала. Вынесли на минутку и забыли забрать, — соседкин равномерный голос дрогнул.

Чайник на плите свистел, женщина плеснула кипятка в чашку Славика. Тикали часы, показывая половину первого ночи.

— Забрали их обоих, уж не знаю, лечили или в тюрьму. Не видели мы больше ни Светы, ни хахаля ее. Квартиру продали, только не очень скоро. А зимой стали слышать ночами детский плач под дверью подъезда. Думали, кажется нам, потом весна пришла и вроде стихло. А на следующую зиму снова ребенок плакал, но постарше уже. И соседка моя снизу, баба Зина, видела, как ползает там, у двери, ребенок, лет двух. Через год ее увидела я.

— Вы думаете это мертвый младенец? Бред какой-то, — Славка не мог заставить себя проглотить чай.

— Да знаю я, что бред. Но это точно она, Катя. Я ее на руках держала, кормила сама. Каждый год возвращается чуть старше и смышленее, и все домой просится. Сперва не могла двери открывать, а в прошлые годы уже по лестнице бродила. Потом кодовые замки поставили, и потише стало, плакала только под дверью и скреблась, пока не выучилась дверь открывать, — соседка вздохнула, — Уж мы и батюшку приглашали, и дом святили, все равно ходит морок. В этом году ей стукнуло семь. Предшественник твой ее боялся, даже домофон поставил себе лично, у нас-то только ключи есть. А Кате, должно быть, понравилась игрушка, ночами теперь часто пищит им.

Славик не помнил, как дошел к себе. Соседка вроде говорила, чтоб осторожнее был, чтоб не открывал двери, он точно не мог воспроизвести. Он сидел в комнате с зажженным светом и смотрел на разбитый домофон. Звонок раздался в начале четвертого.

Славка подошел — на разбитом экране бегали помехи, сплошная рябь, и явственно двигался какой-то силуэт. В отрезанной трубке слышались тихие потрескивания, звук далекой сирены, собачий лай. Потом звуки как бы заглохли, стали слышаться как сквозь густую пелену, остались только помехи и сбивчивый шепот.

— Впусти меня, — разобрал Славик, холодея. — Впусти меня домой, мне холодно.

— Уходи! — внезапно осипшим голосом рыкнул он, надеясь избавиться от видения или просто прогнать страх.

Треск затих, экран погас. Славик выдохнул и собрался было пойти сунуть голову под душ, но не успел дойти до ванной, как вновь раздался писк домофона.

Он просидел в ванной до утра, соображая, как ему быть. Друзьям не расскажешь, девушке тем более. Еще в психушку отправят…

Славка решил сам стал пытаться отвязаться от Кати. В ход пошли священники, свечи, обереги, народная магия и придвинутая к двери тумбочка. Тогда же он выставил квартиру на продажу.

И почти каждую ночь из разломанного домофона доносился дрожащий шепот, пробирающий до самых костей:

— Впусти меня, мне очень холодно!

Осада продолжалась до февраля, до больших метелей. В тот день мел снег, насыпало огромные сугробы, машины еле пробирались сквозь завалы — скоро придет весна, мир оттает. Славик торопился домой, чтобы пораньше забаррикадироваться, сделать телевизор погромче — и пусть Катя хоть обзвонится в домофон, раз ей нравится. Но он не заметил, что снег забился в пазы подъездной двери, и она неплотно прилегала к косяку.

Около трех часов ночи Славик проснулся и рывком сел. Ему показалось, что домофон пискнул — но не так, как обычно, если кто-то звонит, а как если бы его открыл кто-то, знающий код. Славка посмотрел на дверь, задвинутую тумбочкой, потом на телевизор — там шел какой-то фильм.

Экран домофона замигал и показал привычные помехи, которые внезапно пропали, уступая место воспаленным глазам девочки. Славик почувствовал, что кто-то скребется в дверь, а потом раздался тихий ноющий шепот:

— Впусти меня! Я прямо за дверью, мне холодно, впусти меня!

Он заметался по квартире в панике, крича, чтобы она убиралась прочь и оставила его в покое. Славка уже думал выбраться в окно, распахнул его, но скрип за спиной заставил замереть. Словно в замедленной съемке он смотрел, как медленно отъезжает в сторону дверь вместе с тумбочкой, как в проеме появляются обмороженные руки девочки, как тянутся они к нему.

— Согрей меня! Мне так холодно, — слабым голосом шептала она, подходя ближе.

Утром Славика наши мертвым, с тяжелыми обморожениями. Окно в комнате было распахнуто, и за ночь в него намело целый снежный сугроб. Лика подтвердила, что в последнее время Славик вел себя очень странно, к тому же визит к психиатру подтверждал помешательство.

Говорят, квартира та снова продается, там сделали ремонт и починили домофон. Вроде бы какие-то смешные деньги за нее просят… Читать полностью…

Всю свою сознательную жизнь я мечтала похудеть. Сидела на самых разных диетах, голодала, занималась йогой, бегала по утрам и ходила в тренажерный зал по вечерам. Родные и близкие как-то весьма неубедительно настаивали на том, что с весом у меня, в отличие от головы, все в порядке. Но кто же им поверит, если в наличии имеется зеркало, отражающее упитанную коротконогую тушку с мышиного цвета волосами и печальными коровьими глазами?

Полуголодное существование вводило в состояние перманентной депрессии. Бег по утрам не приносил морального удовлетворения, заставляя просыпаться на час раньше положенного, так что весь оставшийся день я напоминала бодрого зомби. А регулярно мотаться после работы на йогу и фитнес было банально лень. Вот так и жила: в вечной борьбе сама с собой и лишним весом.

Окружающие, естественно, были в курсе боевых действий, ведущихся с переменным успехом, а потому периодически подбадривали меня новыми диетами и методиками. Одним прекрасным утром, когда я уютно расположилась за рабочим столом, вскрыв плошку с замоченным сырым рисом, стараясь не смотреть на Марию Павловну — нашего главбуха, — степенно завтракающую пирожками с повидлом, ко мне подошла Ирочка. Ирочка — это краса и гордость экономического отдела, в котором я имею честь трудиться: высокая, стройная, гордо потрясающая своим четвертым номером, щеголяющая ослепительно ровным загаром, полученным ею в результате длительного копчения под знойным солнцем одной из почти развитых стран. Страна была бедная, гордая и практически не освоенная туристами, а потому могла предоставить огромный выбор подлинного народного творчества. Вот им-то Ирочка и готова была поделиться со мной за чисто символическую плату. Оказывается, тамошние знахари изобрели чудодейственное средство для похудения. Помимо того, что спустя месяц оно гарантированно избавляло от десяти килограммов лишнего веса, так еще и делало кожу гладкой и шелковистой. Нет, ну я вообще-то сразу подумала, что гид, проводивший для «руссо-туристо» экскурсию по местному базару, ошибся — гладкими и шелковистыми должны были, в конце концов, оказаться волосы, но Ирочка была непоколебима.

Не могла я не проникнуться такой заботой и вниманием со стороны коллеги. Благо, во время приема препарата употреблять в пищу можно было все, что угодно. «Ешь и худей! Чем больше ты ешь, тем больше худеешь!» — гласил фирменный лозунг неизвестного шамана из далекого дикого, но очень симпатичного племени.

Дома я внимательно изучила белые гранулы и инструкцию по применению, нацарапанную на клочке старой газеты явно экзотического происхождения. У меня уже имелся опыт употребления внутрь всяких разных чаев, коктейлей, растираний и таблеток. Если от них и был какой-то видимый эффект, то для меня лично он выражался лишь в частоте посещения туалета.

Одним словом, замочила я гранулы в теплой воде на час, посолила и съела. Никаких особых изменений в состоянии организма я не отметила, но решила, что вполне могу себе позволить слопать после шести одну печенюшку. Или две. Нет — три печенюшки, бутерброд и банку скумбрии в собственном соку. И все. Сытая и довольная, я отправилась спать.

Наутро весы показали минус сто грамм. В последующие дни я летала и порхала, вовсю наслаждаясь давно забытой свободой — свободой есть все, что угодно, не подсчитывая калории, не вызывая в уме таблицу совместимости продуктов и не поглядывая нервно на часы. Я лопала булочки, поглощала тортики с совершенно неприличным количеством крема. Трескала лазанью, запивая ее молочными коктейлями. А мясо! А шоколад! А вареники с картошкой и грибами! А расстегайчики с форелью!

С антресолей были извлечены пылившиеся там кастрюльки и сковородки, а с книжной полки — мамина поваренная книга. Я засыпала без привычного аккомпанемента бурчащего живота. Каждое утро, вставая на весы, я мысленно возносила молитвы неведомым заморским чародеям: показатели стремительно приближались к вожделенной отметке «50».

А какой радостью было пойти в магазин и купить-таки ТУ САМУЮ юбку, самый большой размер которой не налезал мне раньше даже до середины бедра! Впервые за долгие годы я почувствовала себя человеком: стройным, сытым и в новой юбке.

* * *

С чего все началось? А с того, что я перестала наедаться. Я набивала живот всякими вкусностями, успокаивалась, а через некоторое время желудок вновь напоминал о себе. Все меньше времени занимал период сытости и довольства, а голод вновь начинал свою грызню, и я была вынуждена снова мчаться к холодильнику.

Взяла в привычку носить с собой пакет с печеньем, чтобы можно было перекусить прямо в дороге. Я все время что-то жевала. И худела. Худела. И худела. Коллеги со священным ужасом наблюдали за тем, как я в течении рабочего дня методично уничтожала немыслимое количество разнообразной пищи. Они уже перестали задавать вопросы и только перешептывались за спиной.

Спустя две недели новая юбка стала мне велика. Я стояла перед зеркалом, разглядывая выпирающие ребра, острые тазовые косточки и впалый живот. Где-то я такое уже видела. Вспомнила — документальный фильм об узниках Освенцима. Черт… и с гладкой и шелковистой кожей тоже на… надули. Я почесала руку. Уже неделю как мое тело покрылось мелкими прыщиками. Они жутко зудели, окончательно отравляя мое и без того печальное вечноголодное существование.

* * *

Врач весьма подозрительно косилась на меня поверх очков. Медсестра отводила взгляд, пытаясь скрыть любопытство. А, может, и отвращение: я пошла в поликлинику только после истерики, которую вызвала у соседского мальчишки, когда столкнулась с ним вечером в подъезде. Полночи просидела перед зеркалом, разглядывая черные круги вокруг лихорадочно блестевших глаз. Узловатыми пальцами ощупывала кожу, покрытую гнойничками, от которых меня так не смогли избавить ни лосьоны, ни маски… В свете ночника мое лицо напоминало череп, обтянутый кожей. Открыла рот и высунула язык: на деснах и щеках тоже желтели крошечные язвочки. Представила себе, как эта дрянь пунктиром отметила горло, легкие, пищевод, желудок и… потянулась за очередным бутербродом.

Теперь же я сидела на краешке стула, зажав в руке пачку рецептов и направлений на анализы, и слушала врача.

— Обязательно, слышите? Вам обязательно нужно еще показаться стоматологу, иммунологу, эндокринологу и невропатологу, — доктор старательно строчила что-то в истории болезни. — И кушайте. Что ж вы себя совсем уморили-то? Такая молодая девушка.

Она осуждающе покачала головой.

Я покинула кабинет и медленно побрела к выходу, провожаемая шепотком бабулек, ожидающих приема. Выйдя на порог поликлиники, я выбросила в урну бумажки, достала из сумки булочку и с жадностью впилась в нее зубами. Торопливо запихивала ее себе в глотку, давясь и кашляя, словно боясь не успеть… потом вторую. Кто-то толкнул меня в спину дверью. Я обернулась. Изо рта у меня вываливались непрожеванные куски булки. Попыталась сглотнуть, но лишь замычала, бешено вращая глазами, сопя через нос…

— Свят, свят, свят! — закрестилась пожилая регистраторша. Меня вырвало прямо к ее ногам. Она завизжала, а я, шатаясь, побрела в сторону дома.

* * *

Я хотела есть. Боже, как же я хотела есть! Я смела все, что было съедобного в доме, но голод не отпускал, спазмами выкручивая внутренности. Я передвигалась по квартире на дрожащих ногах, покрытая холодным потом. Сил дойти до магазина у меня уже не было. Зудящая кожа болталась на костях, собираясь в противные воспаленные складки. Хотелось содрать ее и выкинуть на помойку.

Кое-как доковыляла до кровати. Выключила свет и замерла, прислушиваясь к громкому бурчанию в животе. Боль в желудке нарастала, пульсирующими волнами распространяясь по организму, сжигая внутренности. Все чесалось. Я вяло елозила по постели, пытаясь хоть немного облегчить свои страдания. Всхлипывая, когтями скребла горящую кожу. Тошнота тугим комом подкатила к горлу. Меня выворачивало наизнанку. Казалось, сотни, тысячи, миллионы раскаленных игл пронзают меня насквозь.

Внезапно все кончилось. Я лежала в темноте, глотая слезы. Судороги отпускали мышцы одну за другой, создавая иллюзию легкости, лишая ощущения собственного тела. Звенящая темнота полностью поглотила меня, растворяя, забивая уши ватной тишиной. Трясущейся рукой я потянулась к выключателю. Ночник наполнил спальню мягким светом.

Я смотрела на себя, и увиденное казалось мне бредом. Одним из моих голодных ночных кошмаров. Я поднесла руку к лицу. И закричала. Кричала надсадно и сипло, вкладывая в свой последний выдох все оставшиеся силы. Я лежала на простынях, пропитанных потом и кровью, а по мне ползали крошечные белые личинки. Они выползали из вскрывшихся гнойников и жрали. Они пожирали мою плоть, покрывая тело сплошной шевелящейся массой. Они копошились в глазницах, впиваясь в склеры. Они вылетали изо рта вместе с хрипом и сгустками крови. Я скатилась на пол, извиваясь как угорь, выброшенный на берег, пытаясь избавиться от этой гадости.

А потом затихла огромным протухшим куском мяса. Я больше ничего не чувствовала. И не хотела. Какие могут быть желания у еды? Читать полностью…

Я выросла в южной Аризоне, подростком сбежала из дома. Уехала далеко на юг вглубь Мексики. Молодая и без денег, я стала торговать телом, чтоб заработать себе на еду. Дальше я начала принимать наркотики, в основном это был героин. В течении нескольких лет я привыкла к такому образу жизни и даже завела нескольких друзей.

Один из моих друзей, Алехандро, был, пожалуй, единственным человеком, кто не воспользовался мной в то время. Вроде бы он вырос в богобоязненной семье, но потом связался не с той компанией и тоже начал принимать наркотики. Мы познакомились, когда брали товар у одного дилера, а вскоре мы стали лучшими друзьями.

Когда у нас двоих кончались деньги на еду и наркотики, мы любили проводить время под крышей церкви, что была в небольшой миссии в пустыне. В летние ночи мы выходили из церкви и наблюдали оранжевый закат за горами.

Одним вечером мы встретили человека, который был одет во все черное. Он очень спокойно шел в нашем направлении. Когда он был уже близко, я заметила, что у него была странная походка: он ковылял, покачиваясь из стороны в сторону. Это нельзя было назвать нормальной ходьбой, и я тогда подумала, что, возможно, он калека. Несмотря на его походку, человек был одет в дорогую одежду. Его черные, как смоль, волосы были красиво уложены назад. Одет он был в темно-черный костюм и галстук, его глаза были тоже черные: в безлунную ночь они казались пустыми.

Как только он подошел, у меня холодок пробежал по спине. Я посмотрела на Алехандро — у него на лице было выражение сильного ужаса.

«Вы хотите есть?» — спросил человек. Это было странно — начинать разговор не с приветствия. В его руках были деньги, которые он протягивал мне.

Я быстро потянулась к банкнотам и засунула деньги в карман. Алехандро, однако, этого даже не заметил: он не сводил глаз с ног человека. «Не бери ничего», — прошептал мне Алехандро и сделал мне предупредительный сигнал жестом. Я проигнорировала его, хотя почувствовала холодок, который опять пробежал у меня по спине.

«Не бери его деньги!» — сказал Алехандро еще раз, но громче. Я повернулась к нему, недовольная тем, как он неприлично ведет себя перед таким щедрым человеком. «Заткнись!» — сказала я ему и повернулась к человеку, но его уже не было.

Я встала, чтобы посмотреть, куда он мог уйти, но во тьме ничего не было видно, кроме странных следов в грязи. «Разве ты не видела его ноги?» — спросил меня Алехандро, когда мы покинули миссию. «Конечно, ты не видела. Твой взгляд был занят его руками! Конечно, ты смотрела на деньги в его руках, ты даже не попыталась посмотреть на его ноги. Этот человек был дьяволом!».

Я не ответила ему — была все еще потрясена от этой встречи. Я просто стояла и смотрела на следы человека. Они были похожи на что-то среднее между следами от копыт и следами курицы. Читать полностью…

Пути, которыми движутся люди к своей смерти, запутанны и загадочны. Они извиваются и переплетаются, образуя лабиринт, в котором легко заблудиться. Человек, решивший пройти по этим дорогам вслед за теми, кто их проложил, должен быть готов встретиться с любыми трудностями. Путь может обрываться, заканчиваться тупиком, обрываться в пустоту — это неважно, любой путь должен закончиться, и человек, идущий по следу обязан найти настоящий конец, не обращая внимание на ложные.

Я всегда понимал свою профессию именно так.

Но есть вещи, которые создают на пути неопродолимую стену. Чтобы ее проломить, нужен ключ, но все части ключа уже сломаны, превращены в прах и рассеяны по мирозданию.

И тогда дело закрывают за полным отсутствием улик.

Именно это случилось с одним моим знакомым. Летом, около трех лет назад, он был переведен в наш отдел из соседнего города. Там у него осталась семья, дочь, мотивы перевода были никому не известны. Ходили слухи, что ему пришили «мокруху».

Так оно и оказалось на самом деле. Парень оказался не в том месте не в то время — заметил что-то подозрительное, увидел странную человекоподобную фигуру во тьме ночи, приказал ей остановиться, та издала ряд странных звуков и попыталась скрыться. После троекратного предупреждения лейтенант достал табельное и выстрелил в сторону убегающей фигуры. Стоит ли говорить, что никого человекоподобного на месте не нашли, а нашли обычного пацана, неизвестно как забредшего ночью в плохой район с пулевым ранением в плече. Баллистическая экспертиза показала, что ранение нанесено из табеля лейтенанта, но основная причина смерти оставалась неясной. Дело замяли, лейтенанта спихнули в наш маленький городок, подальше от лишних глаз.

Похоже, что он долго мучался тем, что произошло в ту роковую для него ночь. Видимо, считал, что действительно виноват в смерти паренька. Все это вылилось для лейтенанта в посещение гадалок, шаманов и прочих бабок. Тем не менее, никто из них не смог сказать ему, что произошло, ну или, во всяком случае, не смог сказать ему то, во что он бы поверил. Лишь одна бабка, прижатая к стенке, рассказала ему про Наш Маленький Клуб. Бабка и сама пыталась в него вступить, но хранитель справедливо послал старую дуру подальше. Спустя несколько дней лейтенант пришел ко мне.

— Научи меня, — потребовал он. — Я должен знать.

Я лишь вздохнул. С человеком, решившим встать на Дорогу Ножей, уже ничего не сделаешь, проще лишь открыть тайну до конца. И я рассказал ему про то, где искать ножи, как делать разрезы для проникновения в другой мир. Он ушел с изрядной долей скептицизма, но, кажется, мои слова запали ему в душу.

Через неделю я узнал, что лейтенант поднял из архивов дело Кранцова.

Кранцов — это наш местный и единственный, к счастью, маньяк. В свое время он любил приводить молодых девочек 16-18 лет к себе на квартиру и там зверски забивать до смерти мясницким тесаком. Для «казни» у него была оборудована специальная комната, выглядящая как обычная женская спальня, только со стенами, обитыми войлоком, и тяжелой железной дверью с прорезанным окошком. Как показало следствие, пленниц держали в комнате по нескольку дней. Затем маньяк заходил в комнату и наотмашь бил жертву тесаком по лицу. Если удар был смертельным — жертве очень везло, дальше он бросал тело на кровать и принимался разделывать на куски. Некоторым пришлось пережить это в «живом состоянии».

Как бы то ни было, подонка поймали и засадили в «лебедь» до конца его дней. От того дела у нас осталось две вещи: орудие преступления — тот самый тесак, которым убивали жертв, и маленькая настольная лампа с красным абажуром. Во время первого удара (по лицу) брызги крови летели во все стороны, в том числе и на эту лампу. На абажуре обнаружили кровь почти пятнадцати разных людей.

Лейтенант попробовал получить тесак, что у него не получилось (и, надо сказать, ему в этом повезло — позже я расскажу, кто получил тесак и что с ним произошло). Тогда он забрал лампу с мотивировкой «для идентификации жертв». Собирался ли лейтенант кого-либо идентифицировать или нет, мне неизвестно, ну а лампа оказалась у него дома.

О следующем легко догадаться. Лейтенант закрылся в своей квартире, выключил свет, оставив горящей одну лампу. Затем он резко ударил ножом по руке. Кровь брызнула на красный абажур. В алом свете на стенах задрожали тени, а потом, я думаю, лейтенанту стало жутко, когда тени принялись складываться в человеческие силуэты.

Он сумел пробить барьер.

— Говори, — услышал он. Голоса теней, скорее всего, были похожи на шелест ветра, но он услышал.

— Я хочу знать, — сказал лейтенант, — в кого я стрелял той ночью.

Тени начали искажаться. Свет лампы наливался, становясь рубиновым, переходя в ярко-кровавый. А тени продолжали плясать на стенах, тая, растекаясь, переходя в друг друга и смешиваясь, пока из них не родился один силуэт.

— Говори, — снова услышал он.

— Я хочу знать, — услышал лейтенант свой голос, — в кого я стрелял.

— Это был я, — прошелестела тень. — Ты ранил меня.

— Кто ты?

— Ты видел мое тело.

— Я тебя убил?

Лейтенант, конечно, не знал, что любят делать духи умерших, тем или иным способом вытащенные на эту сторону с теми, кто стал причиной их смерти. Поэтому он спросил: «Я тебя убил?».

— Нет, — сказала тень.

— Тогда кто? — спросил лейтенант, в котором вдруг взыграло любопытство.

— Тебе лучше не знать, — сказала тень, — никогда.

И, сколько бы лейтенант ни задавал вопросов, тень отказывалась отвечать.

Душа лейтенанта была успокоена, но смущена. На следующий день он зашел мне, чтобы поблагодарить.

— Пожалуйста, — сказал я, плотно закрыв дверь, чтобы нас никто не услышал. — И, если хочешь совета, больше ни при каких обстоятельствах не пытайся снова пройти этой дорогой.

Лейтенант не послушался моего совета.

Спустя пару месяцев в городе произошло убийство. Подростка, возвращавшегося из школы, ударили в висок чем-то тупым типа молотка, скинули тело в канаву и аккуратно удалили все следы. Следствие быстро зашло в тупик.

Лейтенант притащил откуда-то мальца, школьного знакомого жертвы, и через пятнадцать минут тот раскололся. Чистосердечное признание, суд. Лейтенант вмиг стал героем, ведь на месте преступления не было никаких улик, указывающих на убийцу. Все считали, что он просто нашел след, который пропустили все остальные, но я знаю, что дело было не так. Там действительно не было никаких следов. Лейтенант воспользовался лампой, чтобы пообщаться с жертвой.

Когда мы остались одни, я высказал ему, что думаю об его рискованном поступке. Он посмеялся, пожал плечами:

— Да ладно, все нормально, ничего страшного не случилось. Пошли, выйдем на улицу, что-то тут темновато.

«Темновато» с этого момента стало его любимым словом.

Коллеги перестали заходить в кабинет к лейтенанту — как-то у него сумрачно, говорили они, ни черта не разглядеть. Пару раз лейтенант чуть не попал в аварию из-за того, что что-то заслоняло ему обзор на дороге.

Я знаю, что с ним происходило. Тени — они сгущались с каждым днем. Все, на что он смотрел, быстро заслоняли тени. Даже в самую солнечную погоду, раздвинув все шторы и включив всюду свет, он был вынужден сидеть в полумраке. Тени сгущались. Я знаю. Когда-то я переживал что-то подобное. Я сумел выбраться. Он — нет.

В последнюю ночь у меня раздался звонок.

— Помоги мне, пожалуйста, прошу, — раздался всхлипывающий голос лейтенанта. Он, кажется, был на грани истерики. — Я почти что ослеп. Ничего не вижу. Умоляю, помоги. Перед глазами сплошная чернота. Свет не работает. Боже, что я наделал, ты должен знать, как с этим справиться, пожалуйста…

Я немедленно оделся и выехал к лейтенанту домой. Через полчаса я уже стучался в его двери. Никто не открыл, пришлось выламывать. Лейтенант лежал на своей кровати. Широко раскрытые глаза уставились незрячим взором в потолок. На шее виднелся толстый синий след. Я немедленно позвонил коллегам.

— Темно как-то, — сказал криминалист, входя в квартиру убитого. Я лишь посмотрел на потолок, где ярко горела лампочка, и промолчал. Было установлено, что лейтенант задушен чем-то, напоминающим канат, и затем уложен в кровать. Я думаю, дело было не так. В ту последнюю ночь он лежал, вглядываясь в окружающую темноту и дрожа от страха, и не видел, как что-то из-под кровати скользнуло сначала на тумбочку, затем на подушку, а потом придавило его шею. Он лежал, не в силах разглядеть сквозь тьму, лежащую на глазах, тьму, душащую его.

Скоро приехала дочь, организовала похороны, пыталась продать квартиру. Покупателей почему-то не нашлось.

— Темно у вас как-то, — говорили они обычно, заходя в квартиру.

А лампу я забрал к себе. Она заняла очередное место в моей коллекции Вещей, Которые Лучше Не Трогать.

Иногда я скучаю по… одному рано ушедшему очень дорогому мне человеку. Тогда я кладу на лампу капельку крови.

Потом мы сидим целый вечер — я, наполовину разлегшись на диване, и что-то смутное, неосязаемое в кресле напротив. Читать полностью…