на Screepy.ru

Конечно, я помню, что было вечером в субботу, 11 марта. Даже если бы я захотел, я не смог бы забыть то, что произошло со мной в этот проклятый вечер. Знаю, вы не верите мне, и ни один человек в своём уме не поверит — я и сам бы расхохотался и назвал бы умалишённым того, кто хотя бы намекнул на нечто подобное, если бы не видел своими глазами это омерзительное и невыразимое в своей противоестественности зрелище… Господи, лучше бы я сошёл с ума в тот самый миг, когда в тёплый субботний полдень переступил порог своего дома. Но вы требуете подробностей, и мне придётся начать с самого начала.

Мы переехали сюда два года назад — я, моя жена и двое детей, — в этот уютный домик на тенистой улочке в тихом полупригородном районе. Жена у меня прекрасная хозяюшка, целые дни проводила в домашних хлопотах, дети ходили в школу неподалёку, я ездил на работу в центре города. Мы были счастливы… Пока какой-то злой рок не заставил меня купить это проклятое мясо. Вы, наверное слышали о немом мяснике с Двенадцатой улицы? Об этом мрачном верзиле, который не снимает окровавленного фартука, даже когда выходит из-за прилавка после окончания рабочего дня? О его лавке, мясо в которой всегда свежее и сочное и просто тает во рту, даже если человек, готовивший его, впервые держал сковороду в руках?

Не знаю, что заставило меня позабыть об отвращении, которое я всегда подсознательно испытывал к этому типу, и купить у него в пятницу три килограмма свинины для праздничного вечера в воскресенье. Знай я тогда, чем это обернётся — и близко не подошёл бы к его проклятой лавке. Но я не знал. И не обратил особого внимания на какой-то странный огонёк, мелькнувший в глазах немого мясника, когда тот передавал мне пакет с мясом. Господи, я никогда не прощу себе своей невнимательности — как я мог не заметить тогда, что, несмотря на пасмурную погоду и холодный воздух, мясо было тёплым? Как я мог списать на порывы ветра и усталость своих мышц после рабочего дня лёгкое подрагивание пакета… Как слеп я был!

Приходя домой, я бросил пакет с мясом в морозилку и рухнул в постель, не раздеваясь — неделя выдалась тяжёлая, я страшно устал. Дети играли где-то на улице, жена вешала бельё на заднем дворе.

Спал я ужасно — мне снилась свиноферма где-то за нашим городом, очень странная. Все постройки на ней были необычными — таких не увидишь в наших краях — и давно заброшенными, но свиньи ходили по двору, валялись в грязи, и свинопас спал в тени, накрыв лицо грязной широкополой шляпой. Но было ещё что-то мерзкое, потустороннее, необъяснимое в этих жирных свиньях, в их грязных слюнявых рылах, в долговязой костлявой фигуре свинопаса. От всего этого места веяло чем-то отвратительным. Я проснулся в холодном поту, сердце бешено стучало в груди, и на секунду мне показалось, что стук доносится не из моей грудной клетки, а из холодильника на кухне…

Жена мирно посапывала рядом со мной, но я уже не смог заснуть — за окном уже начало светать, и я решил поехать на машине за город, проветриться, и заодно убедить себя, что мой ночной кошмар — не более чем наваждение, плод переутомления на работе и расплывчатых слухов, которые порой слышишь от соседей о чёртовом мяснике с Двенадцатой улицы и его лавке.

Судя по пейзажу из моего сна, ферма должна была располагаться недалеко от нашего района, за холмом километрах в десяти к западу. Дорога была недолгой и лёгкой, свежий ветер приятно холодил разгорячённое лицо, утро было солнечным, и потому вдвойне страшно было обнаружить среди зелёной травы под ярким солнцем останки тех кошмарных построек, что я видел во сне! Нет, это был не свинарник и не ферма, лишь остатки разрушенных стен, обломки кирпича, куски обгорелого дерева — видимо, балок и перекрытий здания, и какого-то другого непонятного мусора, явно свидетельствовавшего о том, что мой сон имел больше общего с явью, чем мне хотелось бы. Как заворожённый, я бродил среди странно сухих и ломких стеблей травы и останков кирпичных стен, как будто что-то внутри меня не позволяло мне уйти с этого проклятого места. Я искал что-то, сам не знаю что… И я нашёл это — полускрытый под слоем грязи, сухой травы и битого кирпича люк с ржавым железным кольцом.

Не знаю, почему я не убежал прочь от этих мерзостных развалин, почему потянул за ржавое кольцо и заглянул в темноту под крышкой. Зачем спустился вниз по ступеням туда, где слабый луч солнца с поверхности освещал лишь крохотный уголок кошмарного подземелья — счастье, что лишь малую его часть. Кости! Всё внизу было завалено костями — не знаю, каким тварям они могли принадлежать! Тысячи, сотни тысяч скелетов в темноте… И некоторые совсем свежие — с едва подсохшими ошметками мяса на них, того мяса, что я купил вчера в лавке немого мясника — сомнений нет, теперь уж точно…

Я не помню сколько времени простоял, как камень, в чудовищном подземелье. Не помню, как бежал из этого подвала к машине, как добрался до дома.. Кажется, был полдень, когда я переступил порог дома. Только я открыл дверь, в мои ноздри ударил запах жареного мяса — в тот момент он показался мне стократ омерзительнее самой жуткой вони и смрада. Я влетел на кухню, как будто сотня бесов гналась за мной, но знал, что уже слишком поздно — моя жена и дети сидели за столом и уплетали за обе щёки сочное жареное мясо, то самое, что я купил вчера. Кажется, жена попыталась что-то сказать мне, как вдруг замолчала на полуслове, закашлялась, словно поперхнувшись, и вдруг упала лицом вниз на стол… Я стоял, не в силах пошевелиться, и видел всё, во всех омерзительных подробностях…

Нет, не заставляйте меня пересказывать этот кошмар, я всё равно не смогу передать словами то, как мою жену, детей просто разорвало изнутри что-то не поддающееся описанию, как жареное мясо на блюде в центре стола и та омерзительная субстанция, что вырвалась из трёх тел, лежащих на белом паркете кухонного пола в луже крови, слились, слепились подобно куску пластилина, в какое-то чудовищное подобие свиньи цвета гнилого мяса, как эта чудовищная тварь обгладывала тела моих детей и жены, те жуткие звуки, что она издавала…

Нет! Нет! Я не верю вам! Этого не может быть! Я сам видел развалины, я спускался в подвал, во тьму, полную костей! Вы врёте, говоря, что там ничего нет! Вы боитесь, боитесь этого мясника, утверждая, что я убил и съел всю свою семью! Я не мог, слышите, не мог этого сделать! Я знаю, вы тоже ели, ели это проклятое мясо! Уберите от меня свои руки, вы больше не люди, слышите, не люди! Мясо, мясо! Живое, отвратительное проклятое мясо! Читать полностью…

Воскресенье. Теплый вечер летнего дня. На дорогах досыхали вчерашние лужи. Солнце стало ярко-красным и заходило за хирургический корпус, окрасив небо в пурпур.

Ночь обещала быть спокойной. Леня сидел на кровати в холле и читал «Тарас Бульба». Вообще он, конечно, не питал какого-то особого трепета к творчеству Гоголя, просто заняться ему было нечем, и он решил развлечь себя чтением. Читать токсикологию в четырех томах ему не хотелось, а единственной художественной книгой, которая была в отделении, был как раз-таки «Тарас Бульба».

На посту сидела Тимофеевна и писала направления к ночным анализам. Рядом с кроватью, на которой сидел Леня, лежал мужик с ЗЧМТ, около которого тихо шипела «Vella». В дальнем углу холла лежала толстая женщина с дикой аритмией и пыталась отвязать руку. Рядом с бабкой лежал бомж с желудочным кровотечением, циррозом, парой гепатитов и еще целым набором сопутствующих заболеваний. Так как бомж был совсем «кислый», то над его прокуренными легкими трудилась старушка «Фаза» — пыхтя и бешено трясясь, она наполняла его легкие живительным кислородом. По палатам были распиханы еще четыре человека с разными хворями. Там был и старый друг бомжа, которому повезло больше, хотя он тоже был на «Фазе», еще один алкаш с ожогами, бабка с кучей хронических заболеваний, которая выжила из ума еще в прошлом веке, и инсультник в первой палате.

Ничто не предвещало беды. Помирать собирались только бомж в холле и инсультник, хотя последний уже который день собирался…

На том месте, когда Гоголь описывал то, как казаки расправлялись с убийцами, Леня услышал звонок в дверь. Дверь в реанимационное отделение была с кодовым замком, поэтому случайные люди туда попасть не могли, медперсонал же знает код и запросто туда попадает, поэтому в дверь звонят исключительно родственники. Так думал Леня и на этот раз, однако за дверью никого не оказалось. Пожав плечами, он пошел обратно читать высмакованные до мельчайших подробностей изощренные казни.

— Кто-то балуется, — сказал он Тимофеевне. — Позвонили и убежали.

— Ты видел, как бежали? — спросила Тимофеевна с явным намерением услышать ответ.

— Нет. Да это родственники чьи-нибудь выход найти не могут.

— Какие, к чёрту, родственники в воскресенье?! — Тимофеевна вдруг ни с того ни с сего рассердилась.

— И вправду, — задумался Леня. — Может, кто из медсестер балуется?

— Да никто не балуется. Кому это нужно… Просто ты мор впустил.

— Кого-кого впустил? — спросил, улыбаясь, Леня, а у самого по спине побежали мурашки.

— Ходит здесь одна давняя легенда, — мрачно сказала Тимофеевна. — О море, который в дверь звонит или стучит… иногда, говорят, и скребется. Так вот, если дверь ему открыть, то к утру если не всех, то половину больных точно вперед ногами вывезешь.

— Бабкины сказки, — фыркнул он.

— Да не скажи. Всех нас, если послушать, то ни в бога, ни в черта не верим, а иконки-то на посту вон висят… Когда гром грянет, не заметишь, как креститься начнешь, — многозначительно сказала Тимофеевна и снова уставилась в свои бумажки.

Леня сел на кровать и вновь приступил к чтению, а по спине продолжали бегать мурашки.

Первым, совсем незаметно, отошел алкаш с ожогами. Леня вязал его и думал о словах Тимофеевны… ведь и вправду никто не верит, а иконки не снимают. Из травмы приехали за трупом, когда врач заметил, что инсультник тоже уже покрылся фиолетовыми пятнами, потом привезли мужчину с проникающим ранением сердца. Он умер в коридоре у дверей экстренной операционной, когда Леня срезал с него рубашку. Пока его уложили на стол, сделали разрез и отстегнули несколько ребер, он уже превратился в овощ. В начале первого в гипогликемию ушла тощая бабка. Потом начал пищать монитор у парня с черепно-мозговой травмой. Тридцать пять минут реанимационных мероприятий результата не дали. Видимо, гематома росла. Потом остановку сердца дала бабушка с аритмией. За ней, уже ближе к утру, после судорожного припадка ушел друг бомжа.

Ближе к утру все трупы развезли по отделениям, за которыми они были записаны. Одна «Фаза» в холле продолжала работать, что выглядело как ирония судьбы — ведь все думали, что в эту ночь именно она поедет а аппаратную на дезинфекцию. Все ждали, что в отделение поедет бомж, а он один, вопреки всему, из восьми человек встретил рассвет живым… Читать полностью…

— Белье постельное возьмите из шкафа.

— У нас свое, не беспокойтесь.

Хозяйка помрачнела, пожевала губы.

— Полотенца тоже все в шкафу…

— Хорошо, возьмем.

Илья с Мариной уже согласны были достать из шкафа все, что угодно, лишь бы хозяйка ушла.

У Марины заболела мама, и уезжать в отпуск за границу Марина отказалась — случись что, обратная дорога не меньше суток займет, а то и больше. А от Шира можно за три часа до дома добраться на машине. Приехали они «на авось», в сумерках, и тут же у автовокзала встретили женщину, сдающую квартиру — и дешево. А им говорили, будет трудно.

Женщина, правда, чуть не передумала, когда увидела, что они с ребенком (Светка спала на заднем сиденье), но все же согласилась.

Светка так и не проснулась, даже когда ее заносили в квартиру. Марина тоже спала на ходу, а хозяйка все не уходила, каждую минуту поминая этот проклятый шкаф. Больше, впрочем, квартире похвастаться было и нечем — не было даже кровати, только два потертых дивана.

Выпроводив хозяйку и уложив поудобнее дочь (белье на диван Марина постелила свое), уснули вповалку. А утром оказалось, что забыли полотенца. Брали же, точно — а в сумке нет.

Логично было бы воспользоваться предложением хозяйки, но мысль о том, чтобы вытираться чужими тряпками, Марине претила, да и хозяйка не вызывала приязни. Полотенца купили по дороге на пляж.

Вечером, когда Илья кормил клюющую носом Свету, Марина зашла на кухню бледная, кусая ноготь:

— Светка, допей молоко сама. Илья, идем со мной, спокойно.

Из по-прежнему закрытой дверцы шкафа выглядывал уголок полотенца. Их домашнего полотенца.

— Не ты?

— Нет…

— Значит — хозяйка? У нее же ключ.

Илья бросился искать сотовый телефон, чтобы позвонить хозяйке, но того нигде не было. Перетряхивая по второму разу карманы брюк, он замер и перевел взгляд на шкаф. Какая-то мутная мысль мелькнула в голове, и Илья двинулся к темным дверцам.

Перехватила его взвизгнувшая Марина:

— Не надо!

— Но телефон…

— Ты на пляже потерял!

— Дай я только проверю.

— Не трогай чужое!

Илья согласился с каким-то облегчением. Телефон так и не нашли. Спали втроем на одном диване, неспокойно. Утром, впрочем, вчерашнее показалось глупыми выдумками. Марина старалась не обращать внимания на уголок полотенца, торчащий из-за дверцы, наводила марафет. Светка, собираясь на пляж, играла с надувным мячом. Стукнув мячом по шкафу, она завопила от восторга: дверца от удара приоткрылась и на пол выпало что-то яркое, блескучее, игрушечное. Марина перехватила дочь уже у самого шкафа. Та захныкала — законная добыча была близка, но Марина коротко сказала — «чужое!» — и отправила дочь обувать шлепки. Илья подошел к жене, посмотрел на лежащую у ее ног игрушку и, обняв за плечи, повел в прихожую. Плечи жены мелко дрожали.

Илья выходил из квартиры последним, поэтому тихий скрип услышал только он: из чуть приоткрытой дверцы шкафа на пол упали две пятитысячные купюры…

Вечером ни игрушки, ни денег на полу не оказалось. Илья позвонил хозяйке с нового сотового телефона и в бешенстве заявил, что они не будут жить в квартире, по которой ходят посторонние. Пусть им вернут деньги. Хозяйка ответила только:

— Деньги в шкафу. Возьмите, сколько нужно.

После этого положила трубку и больше ее не брала. Выслушав серию длинных гудков, Илья сжал в руке телефон, и в этот момент раздался звонок. Высветившийся номер был ему знаком — его собственный прежний номер. Он смотрел на мигающий экран до тех пор, пока звонок не прервался. А потом нажал обратный дозвон. Знакомая мелодия донеслась из шкафа.

— Нашел телефон? — прибежала с кухни Марина. Муж с женой уставились на шкаф, а потом попятились от него — одновременно. И бросились собирать свои вещи.

Света капризничала, не хотела уезжать, но Марина одела ее, сдерживаясь, чтобы не накричать. Наконец сумка была собрана, Илья вынес ее в машину и вернулся за семьей. Марина вышла из ванной с зубными щетками. Они переглянулись, холодея…

— Мамочка, угадай, где я спряталась! Читать полностью…

Публикуем на сайте короткий рассказ Уильяма Сэнсома «Редкостная женщина»:

——

Как-то один молодой человек оказался в Риме. Он приехал туда впервые, из провинции, но не тешил себя надеждами, будто в прекрасной и великой столице с ним произойдет нечто необыкновенное. Размышляя подобным образом, он стоял у лестницы на площади Испании и смотрел на представшую перед ним величественную панораму. Он внимал неровному шуму вечернего движения, глядел, как на фоне золотых римских сумерек загораются огни.

Наверное, только он одинок в этом городе. Но, когда жаждешь приключений, они тебя сторонятся, а не спешат навстречу. Вот и сегодня, видно, ему надеяться не на что. Бары и лавки на узких улочках осаждала все прибывающая толпа. Зато поодаль, на просторах Витторио Венето, под сенью деревьев, восходящих к Садам Боргезе, лучшие в Европе кафе собирали избранную римскую публику, проводящую сумерки за аперитивом. Вот где почувствуешь одиночество! И на пути к своему унылому пристанищу молодой человек держался тихих старых улиц.

На одной такой улице, узкой аллее меж старых поблекших домов, на улице, которая в Риме может вдруг распуститься укромной пьяццой — фонтан да причудливая церковка, — печальной в своем забытьи жемчужиной, молодой человек обнаружил, что он не один. Навстречу ему по крутой улице спускалась какая-то женщина.

Когда женщина подошла ближе, он увидел, что она со вкусом одета, что движения ее выдают скрытый южный темперамент, что держится она с достоинством. Лицо ее было под плотной вуалью, но он и представить себе не мог, что она некрасива. Оказаться с ней вдвоем на пустынной улице, пройти совсем рядом, когда она — само приключение, которым он бредит весь этот вечер! У него защемило сердце. Он ощутил себя жалким ничтожеством, мелким, никчемным, презренным. Он втянул голову в плечи и опустил глаза — но прежде робко взглянул на нее.

И был до того поражен, что остановился как вкопанный, не в силах оторваться от ее лица. Нет, ошибиться он не мог. Она улыбнулась. И она, она тоже в нерешительности замедлила шаг. Проститутка? Нет, совсем не та улыбка, хотя и несколько деланная. И вдруг она сказала:

— Я знаю, что не должна бы заговаривать с вами. Но сегодня удивительный вечер… И, может, вам одиноко — так же одиноко, как мне…

Она была очень красива. Он не мог вымолвить ни слова. Но охватившее его необычайное возбуждение придало ему силы, и он улыбнулся. Тогда, все еще нерешительно, никак не навязчиво, она продолжила:

— Вот мне и пришло в голову… может, мы погуляем… как раз время аперитива…

Он, наконец, взял себя в руки.

— Да-да, я рад, очень-очень рад. Венето всего в двух шагах отсюда!

Она вновь улыбнулась.

— Мой дом совсем рядом…

Они молча спустились к повороту, который он только что миновал. Она указывала дорогу. Пройдя несколько неприметных домов, они очутились перед живой изгородью, за которой высился большой красивый дом. Лицо женщины светилось таинственным бледным светом, словно исходящим от прозрачно-бледной кожи, серых блестящих глаз, темных бровей и иссиня-черных волос. Она вставила ключ в садовую калитку.

Навстречу вышел слуга в бархатной ливрее. В просторной гостиной, при свете хрустальных люстр, рядом с влажным зеленым садом, где журчал фонтан, им подали пенистое вино. Они разговаривали. Холодное в теплой римской ночи вино согревало, снимая скованность. И все же иногда молодой человек посматривал на нее с удивлением и настороженностью.

Ее взгляды, тонкая игра губ и глаз, едва уловимые жесты — все располагало к многообещающей интимности. Надо быть начеку. Наконец он решил, что, вероятно, самое лучшее — как-то отблагодарить ее, тогда он будет свободен от всяких обязательств. Она прервала его размышления — сначала улыбкой, потом взором, исполненным невыразимой печали. Она молила его не терзать себя сомнениями: она понимает, все это странно, он, естественно, должен подозревать тайный умысел; но ей просто одиноко. И — это было сказано несколько нерешительно — может быть, что-то в нем самом в опустившихся на улицу сумерках показалось ей неповторимо привлекательным. И она не устояла.

Встретить идеальную возлюбленную — мечта, которую не убить годам серой обыденной жизни. Возбуждение захлестнуло его. Он поверил ей. И совершенные, созданные друг для друга существа наконец-то соединились. Она предложила отужинать. Слуги вносили изысканнейшие блюда: устриц, дичь, фрукты. После ужина они пересели ближе к саду, откуда веяло прохладой. Подали ликеры. Слуги удалились. Дом погрузился в тишину. Они обнялись.

Она без слов взяла его за руку и потянула за собой. Какое бездонное молчание пролегло между ними! Сердце у молодого человека неистово колотилось, ему казалось, что его биение эхом откликается в холле, по мраморной глади которого они ступали, и по руке передается ей. Слова были ни к чему. Они поднялись наверх по роскошной лестнице.

В спальне он высказал ей, словно живому портрету, обрамленному альковом и полупрозрачными одеждами, свою любовь, любовь, которой суждено быть вечной, совершенной, волшебной, как их несказанно прекрасная встреча.

Она тихо отвечала словами взаимности. Ничто никогда не посеет раздора меж ними, ничто никогда не разлучит их! И неслышно отвернула полог.

И вдруг, когда он уже лежал подле нее, когда губы его коснулись ее губ, в душе его шевельнулось смутное беспокойство.

Что-то не так. Он почуял неладное. Он прислушался, насторожился — и понял, что виноват сам. Мягко, приглушенно мягко светят ночники в изголовье кровати, но он по рассеянности забыл погасить яркую верхнюю люстру. Выключатель, помнится, у двери. Какое-то мгновение он колебался. Она разомкнула веки, увидела, что он смотрит на люстру, все поняла.

Глаза ее блеснули. Она прошептала:

— Любимый, не беспокойся. Не двигайся…

И протянула руку. Рука начала расти, становясь все длинней и длинней, прошла сквозь полог алькова и поползла по громадному ковру, устилавшему всю комнату, пока, наконец, чудовищно длинные пальцы не очутились у двери. Щелчок — и свет погас. Читать полностью…

Родился я в маленьком городке и, наверное, в нём бы и умер, окончив жизнь в расцвете лет от пьянства, как и многие местные, если бы не друг моего детства Кот, ну то есть Костик. Лет в тринадцать с родителями он впервые побывал в крупном городе и «заболел» им. В то время как детвора мечтала о таинственных островах и кладах, он бредил шумным муравейником, в котором есть всё, что, по его мнению, надо для счастья.

После школы он уговорил меня попробовать другую жизнь, и мы уехали в столицу. Сначала было тяжко — общаги, подработка, учёба, а потом понеслось как по накатанной дороге — первые хорошие заработки, бизнес вдвоём организовали. Я скоро женился, а Кот всё никак. Девки ходили за ним толпами, но к рыцарю, которого он весьма успешно изображал, прилагались тяжёлый характер, ревность и принцип «коль любить, так королеву». Всё шутил, что если женится, то только на Шерон Стоун. В общем, жизнь наладилась, я даже свою родню перевёз к себе поближе. А вот Костя не успел — умерли старики. Уехал хоронить, да и пропал.

Вернулся Кот через три месяца, осунувшийся, уставший весь какой-то. Предложил выкупить его долю в бизнесе. Домой, мол, хочет вернуться. Я был изумлен. Он домом своим Москву мог назвать, но уж никак не то захолустье, из которого мы когда-то чудом выбрались. Он его с нескрываемой ненавистью в голосе величал Усть-Зажопинском и настаивал, чтобы это к нему приезжали родители, лишь бы самому там не появляться. Да и кто, будучи в здравом уме, поедет из столицы в убогий городок, живущий единственным устаревшим ещё при царе Горохе заводом, который вот-вот закроют? Ещё, говорит, в Москве я не высыпаюсь, а там воздух свежий, отоспался за все годы. А у самого такие мешки под глазами…

Я пытался образумить, хотя бы уговорить не продавать жильё и не выписываться. Куда там, к доводам разума он вообще не прислушивался, угрожал мне, шипел, чтобы я не вмешивался в его жизнь. Воевал-воевал я с его внезапным бредом, да и сдался. К чёрту, хочет жизнь свою гробить — пожалуйста. Долю его я с грехом пополам выкупил, поругались напоследок страшно.

А через три месяца он звонит, как ни в чём не бывало, на свадьбу приглашает. Я, конечно, согласился. Появилось, наконец, логичное объяснение отъезду. Только вот чтобы такой рациональный, хладнокровный и умный человек настолько потерял голову из-за бабы?.. Не знаю. Даже если в глубинке он действительно откопал себе Шерон Стоун.

И, чёрт возьми, насколько верным оказалось это «откопал». Бледная, не то, чтобы страшная, но серая и незаметная, с жидкими волосами в конском хвосте, полноватая, низенькая. Боится всех, говорит тихо и в основном чушь, ума ещё меньше, чем красоты. Почти Шерон Стоун, ага. И рядом Кот — высокий, обаятельный, приятный на лицо, спортивного телосложения, всегда стильно одетый, начитанный и увлекающийся историей и археологией. Я был в шоке. Хотя одна мысль у меня была.

— Неужто по залёту? — я подошёл к нему на свадьбе, когда он курил на заднем крыльце облезлого ресторана.

— Нет, не поверишь, — Кот поднял на меня усталый и потухший взгляд, — просто я не могу без неё. Знаю, звучит ужасно. Мне без неё некомфортно почти до физической боли. Я догадываюсь, что это не любовь, я не знаю, что это. Но иногда просто надо не противиться судьбе.

Ответ был более чем странным, но внятнее ничего из него я так и не выдавил. Те дни, что я гостил у них, он говорил на любые темы, кроме своей жены. Делился планами отремонтировать дом родителей, приглашал летом приехать. И, да, теперь мы перезванивались, он с явным удовольствием выспрашивал мои новости, интересовался делами фирмы. Но на предложения вернуться хотя бы на время отвечал категоричным «нет». Всё чаще звал отдохнуть и в конце июня уговорил всё-таки. Дела шли всё хуже с самого его отъезда, пыльная Москва давила раскалённым асфальтом… Уехать на природу казалось такой хорошей мыслью! Тем паче, что жена с детьми укатила к своим родителям на море.

С момента той последней встречи спустя полгода друг выглядел явно лучше. Снова улыбчивый, довольный, разве что не урчал, как настоящий кот. Хлипкая хатка его родителей превратилась в двухэтажный солидный коттедж. Когда только успел?..

Дом, надо сказать, стоял на самом краю города. Дальше нашей улицы был только резкий спуск вниз, к реке и полям. Там никто ничего не строил, почва плохая. Внизу мы играли в детстве, место пустынное и жутковатое. На том участке реки тонули часто, взрослые объясняли это подземными источниками с ледяной водой — попадал человек в течение воды из подземного ключа, и сводило судорогой ноги. А зимой всё было и так ясно — тонкий лёд. Все знали, что место дурное для купания, но 5-6 человек в год река забирала. Среди детей ходили дурацкие байки про злых привидений, утаскивающих людей на дно. Повод для баек был хороший — на том берегу сохранились чёрные останки сгоревшей деревушки. Злые привидения из деревни и Чёртов камень были почти достопримечательностями в нашей глубинке.

К последнему нас ноги и принесли в первую же вылазку на природу. Мы просто шли куда глаза глядят и болтали. Чёртов камень — это огроменный валун на берегу реки с выбитыми на нём непонятными знаками. Вокруг него ходила тьма историй. В основном про всякие языческие обряды. И, наверное, они были недалеки от истины: мы несколько раз находили на нём вскрытых мелких животных и птичьи перья. Не знаю, было ли это жертвоприношением или, может, кто-то просто хотел отпугнуть детишек от опасного места… Говорили, что взамен на что-то дорогое камень может исполнить желание. Никто не верил, само собой. Помню с детства, как Ленка, одноклассница моя, закопала рядом любимую куклу, плакала и просила, чтобы родители перестали пить. Не исполнилось, конечно. Странное, кстати, дело — я думал, что со временем под своим чудовищным весом камень уже уйдёт в песок хотя бы на четверть…

Сидя на высоком обрыве, я жаловался Коту на то, как плохо идут дела, просил снова его вернуться, он молча смотрел на воду. И тут мне в голову стукнула дурная мысль. Я встал и, положа на валун обе руки, громко попросил у мироздания денег для решения проблем. Много, быстро и чтобы мне за это ничего не было. Кота это развеселило — он сказал, что подумает, раз я уже у чёрта денег просить решил.

Уже вечером, сидя за домашним сливовым вином, он предложил помочь мне своими сбережениями. Но дела мои были не настолько плохи, чтобы потрошить счета друга, тем более что работы в этой дыре не было — он предполагал, видимо, на них и жить, а у меня теплилась надежда, что он вернётся в столицу. Да и внезапно взыграла гордость. Что я, не могу без него ничего сделать, что ли?

В поисках новой темы для разговора я оглядел кухню, отметив, что ей не хватало женской руки. Всё было аккуратно и чисто, Кот вообще был очень щепетильным в этом плане, но не хватало чего-то душевного такого, уютного, вышивки какой-нибудь, например. Да и всяких женских штучек в ванной не было. Я осторожно поинтересовался:

— Давно со Светкой разбежался?

— Да не разбежался… Утонула она в начале мая.

Кот открыл форточку и, вернувшись за стол, закурил. Редкое зрелище, на моей памяти он никогда не курил в помещении.

— Мы тут уже жили. Поругались вечером. Выскочила на улицу в истерике. Я за ней, одумался вроде, помириться решил, но там такой туман был, что, сколько ни ходил, всё к дому возвращался. Утром ниже по течению… — он помолчал и потянулся в тумбочку за ещё одной бутылкой, — нашлась. Дура, ночью успокаивать нервы купанием в холодной воде… Вижу её, правда, иногда.

Меня как холодом обдало. Он сказал это таким обычным будничным голосом, будто поинтересовался, который час. Пересилив себя, я ухмыльнулся и отодвинул от него бутылку. Кот шутку оценил, рассмеялся и, прикурив ещё одну сигарету, двинулся уже на крыльцо. Сгущался туман. Здесь в низине он был частым гостем.

— Вот там Светку и вижу. Кажется, стоит там, зовёт, а потом спускается к реке. Веришь, нет, сто раз хотел уехать уже, да хотя бы в центр города, а всё жду по вечерам этот туман дурацкий. Если б я её нашёл тогда… Вон, видишь?!

Он судорожно махал рукой в сторону реки, но я ничего не видел. Сплошное марево. А потом Кот сорвался с места и собрался туда идти, весь сам не свой, я едва успел его схватить и втащить чуть ли не силой в дом. Под ярким светом кухонной люстры он словно пришёл в себя, извинился и пошёл спать.

Полторы недели пролетели практически незаметно. Комфортный дом, природа, свежий воздух, здоровое питание, а из Кота был тот ещё массовик-затейник. В общем, в Москву возвращаться не хотелось, но пришлось. И лучше бы не возвращался, а потерялся где-нибудь в глуши. Всё шло наперекосяк, всё разваливалось, за что ни брался, а младшая дочь серьёзно заболела. Буквально за месяц вся жизнь рухнула в долги. Кредиторы начали угрожать, жена стала бояться выходить из дома. Квартиру решил продать.

И контрольный выстрел — новость о смерти Кота. Я с тупым выражением лица сидел у телефона и слушал что-то о наследстве, завещании, я не мог даже представить себе, что это когда-нибудь случится. Он для меня был роднее всех родственников, вместе взятых. Не помню, как ехал туда. Сразу на кладбище. Его даже похоронили родственники жены, я узнал слишком поздно. Говорил с ним о чём-то. И, боже, даже стоя у его могилы, я отчаянно не хотел верить. Всё было, как в тумане.

Выяснилось, что он оставил мне дом и двухкомнатную квартиру в центре города. О последней я даже и не знал. Видно, и правда хотел перебраться подальше от своих туманных видений. Поехал к нему домой. Уже темнело, и я пошёл сразу спать. Ночью проснулся от странного шума внизу, подумал, что воры забрались в пустующий официально дом. Что брать тут было, я скорее был удивлён, что до сих пор никто не влез. Цапнул стальной прут, которым шторы поправляли, и пошёл на первый этаж. Но нет, никого не было. Показалось или, может, приснилось. Стоило расслабиться и поставить ногу на лестницу второго этажа, как в кухне раздался звон. Я рванулся туда. Включил свет и обомлел. За столом сидел Кот. Не зомби, не труп, а мой друг, настоящий и как живой. Только чуть бледный. Улыбнулся, сделал жест, приглашающий сесть. Я не сел, я просто рухнул на стул, сжимая мёртвой хваткой стальной прут, как последнюю соломинку, удерживающую меня то ли от обморока, то ли от помешательства. Кот, живой, неужели перепутали, похоронили кого-то не того, или на моей кухне бродит… привидение? Подумал так и осёкся. Это я на его кухне, а не наоборот. А он словно услышал мои мысли, заулыбался пуще прежнего. И говорит тихо так:

— Ну что, дома и квартиры хватит на долги? Али машину надо было ещё отписывать?

Голос его, интонации его, но такой пустой. Вот, он губами и глазами улыбается, а голос пустой, бесцветный. Наливает мне стакан своего домашнего вина, всё улыбается, а я думал, что с ума сойду. Стакан этот я залпом выпил и снова вцепился в свой прут. А Кот к газетке потянулся, оторвал клочок и написал что-то, положил передо мной. Читаю «Беги» и… просыпаюсь в холодном поту, меня бьёт крупная дрожь. На часах три ночи, за окном привычный туман. Только сон. Успокоив себя, пошёл в кухню воды попить. На входе спотыкаюсь — вот он, мой спасительный стальной прут. Включаю свет — на столе пустая бутылка и стакан, перевёрнутый дном вверх. Под стаканом что-то лежит. Точно, клочок газеты с кричащим «Беги».

Очнулся я уже часов в шесть утра, в своей машине, судорожно сжимая металлическую иконку Николая Чудотворца, прежде приклеенную к передней панели. Приснилось, привиделось, лунатил. Уговорил сам себя выйти, пошёл к дому. Или не привиделось? Вон стоит в тумане, машет, зовёт. Кот? Не знаю, о чём я тогда думал и думал ли вообще, но я пошёл за ним. Шёл, шёл, шёл… Мне кажется, чёрт меня водил целую вечность, крутил по кругу, смеялся голосом друга, звал. Я словно понимал, что это не Кот, но так отчаянно рвался, будто бы, поймай я призрака, я сумел бы вернуть друга. Я в это… верил, что ли. И никогда больше и ни во что я не верил сильнее, чем тогда в эту откровенную мистическую глупость.

Было очень холодно, но я этого не чувствовал, пока меня кто-то резко не дёрнул назад. Оказывается, я уже стоял почти по пояс в ледяной воде рядом с Чёртовым камнем, а какой-то старик тянул меня за руку. Счастливая случайность — сосед увидел, как я побежал к реке, и пошёл за мной. Я ему всё рассказал, думал, он сейчас санитаров вызовет, а он головой покачал только. Говорит, много дураков к камню ходят, вот и вылавливают потом их или их близких — самое дорогое, говорит, забирает. Говорит, мол, Кот знающий был, не нашего теста, Кота слушай. Я на него смотрю ошалело, как же слушать, когда он умер. Дед руками развёл только. Говорит, жалко, баба его дура была, прямо как ты.

Отогрелся и на кладбище. Не знаю, что я там ждал увидеть. Разрытую могилу? Снова привидение? С памятника смотрит Кот, рядом могила его жены, бесцветной мыши, на которую никто бы и никогда не обратил внимания, если бы не её заветное желание, выпрошенное в «нужном» месте. Да вот только черти на подносе любовь принести не могут, как ни желай, но быстро забирают «своё». Ещё вчера я ни за что бы не поверил в такую чушь, но теперь это объяснение его тогдашнего отъезда было едва ли не единственным и самым логичным.

Наследство я потом продал, конечно. Мою шкуру оно спасло, но… Мне до сих пор часто снится сон, как я в тумане ищу своего друга, что он вот рядом, протяни руку, но постоянно ускользает. И снится этот смех. И это: «Хватит на долги?». Я боюсь по ночам заходить на кухню, он иногда бывает там, улыбается, советует, всегда верно, но как же я его боюсь… И себя боюсь. Как же тяжело жить с этой виной, которая давит на грудь всем весом Чёртова камня, как страшно засыпать, когда эти ужасные кошмары подстерегают меня, когда манит проклятый туман… Читать полностью…

На часах было 3.15 ночи. Я проснулся от жуткого визга сверху. Было такое ощущение, что соседи, проживающие этажом выше, на ночь глядя решили устроить тотальное выяснение отношений. И это за четыре часа до рабочего дня понедельника!

Должен отметить, что семейка была та еще. Вечно пьяный придурок, от которого разило за двести метров коктейлем из пота и перегара, его жирнющая женушка, вечно устраивающая сцены с битьем посуды и вышвыриванием вонючих вещей в окно, и триумф их совместной жизни — двадцатилетний сын Иван с синдромом Дауна. Его любимым занятием было бегать по подъезду и жать кнопки звонков во всех квартирах, отчего он, видимо, получал несказанное удовольствие.

Встав с кровати и пробормотав что-то матерное и недовольное, я отправился на кухню. Включив там свет, закурил сигарету, выпил стакан воды, выглянул в окно. Стояла летняя теплая звездная ночь, было темно, людей не было. Еще бы — четвертый час, мать его! Интересно, но кроме визга, разбудившего меня, никаких признаков активности я не услышал, поэтому выкинул бычок в окно и отправился в свою кровать, чтобы забуриться под одеяло и продолжить просмотр своих изумительных добрых снов, никак не связанных с унылым понедельником.

Не успев сомкнуть глаза, я вскочил с кровати от грохота сверху, как будто что-то очень тяжёлое упало. Я думал, сейчас рухнет потолок, даже побелка немного осыпалась на мою кровать. «Твою ж мать», — вертелось в моей голове в тот момент, когда я в спешке натягивал джинсы. Настроение было ни к черту, хотелось спать, но нет же — нужно идти к соседям-алкашам узнать, чего там приключилось.

Открыв входную дверь, я обнаружил, что в подъезде нет света, а с учетом того, что на улице была ночь, не видно было абсолютно ничего. Должно быть, снова лампочка перегорела. Взяв из тумбочки фонарь, я отправился навстречу своим ночным приключениям. Поднявшись этажом выше, подошел к облезлой деревянной двери злополучной семейки. По дверному глазку было видно, что в коридоре их квартиры горит свет. Промедлив пару секунд, я нажал кнопку звонка. Никакой ответной реакции не последовало. Позвонил еще раз. Ничего. «Да ну и чёрт с ним», — сказал не громко и только собрался развернуться, чтобы уйти, как заметил, что тусклый свет, исходящий из глазка, пропал. Кто-то стоял на той стороне двери и смотрел прямо на меня. «Ну, наконец-то!» — подумал я и уже собрался лицезреть еле стоящего на ногах хозяина квартиры, пытающегося объяснить, чего же такого случилось, но никакого действия не было. Я стоял в темном подъезде с фонариком в руках, понимая, что кто-то наблюдает за мной с той стороны двери.

Я оценил ситуацию со стороны, и мне стало не по себе. Решив, что лучшим вариантом будет вернуться в свою квартиру, я развернулся и двинулся к лестнице, освещая фонариков путь. Ощущение пристального взгляда со спины не покидало меня. Было желание побежать, но я сдерживал себя, успокаивая мыслями, что похожих ситуаций с этой нездоровой семейкой было уже миллион, и сейчас ужравшийся алкоголик стоит у двери и не может делать больше ничего, кроме как стоять и держаться, лишь бы не упасть. Когда я шагнул на лестницу, произошло то, отчего побежали мурашки по спине — с характерным скрипом чуть приоткрылась дверь, возле которой только что я стоял. Остановившись, я замер и почувствовал, как сердце начало биться вдвое быстрей. Собрав силу воли в кулак, я развернулся и посветил фонарем в сторону двери. Она была приоткрыта.

«Есть кто живой?» — дрожащим шутливым голосом спросил я. Разумеется, никакой реакции. Постояв так с минуту, я окончательно пришел к тому, что ловить здесь нечего и лучшим действием будет запереться в своей квартирке, залезть под одеяло и преспокойно спать. Быстрым шагом спустился вниз, отпер входную дверь, закрылся на защелку, зашел в свою комнату и лег на кровать. Я успокоился, лег и после размышлений над ситуацией мне стало даже немного смешно. Взрослый парень (27 лет как-никак) испугался темноты и неадекватных действий алкашей–соседей. Обдумывая это, я начал понемногу засыпать, как вдруг раздался звонок в дверь. Все мои мысли по поводу комичности ситуации улетучились за то время, которое потребовалось, чтобы сделать два нажатия кнопки звонка. Я встал, подошел к двери и посмотрел в глазок. Напротив моей квартиры стоял их сынок-даун. Одна рука его тянулась к кнопке звонка, а второй он активно ковырял в носу. Я даже рад был увидеть его — куда хуже было бы не обнаружить в подъезде вообще никого! Тогда ситуация отчетливо напоминала бы мне классический фильм ужасов 90-х годов. Очередной звонок отвлек меня от собственных мыслей «если бы да кабы» и я, еще раз убедившись в его присутствии, включил свет и открыл входную дверь.

«Ну, чего?» — спросил я и вышел к нему на площадку. Ваня в этот самый момент был занят изъятием немаленькой зеленой субстанции из своего носа, которую он с блаженным лицом положил себе в рот и, почавкав, проглотил. Меня чуть не вырвало, но, как ни странно, мой рвотный рефлекс привлек его внимание. Не став дожидаться его действий, я взял Ваню за рукав и, закрыв свою дверь на ключ, повел в сторону его квартиры. Глаза привыкли к темноте — взять с собой фонарь ума, к сожалению, не хватило. Плетясь за мной по лестнице вверх, он выдавал бессвязные слова и непонятные мычания. Было понятно, что он не хочет идти домой, хотя упирался не слишком сильно. И вот мы подошли уже почти к самой квартире, входная дверь которой была открыта нараспашку, но из-за отсутствия света как в квартире, так и в подъезде не видно было ничего.

Мы оба остановились в двух метрах от квартиры. Тишину нарушало тяжелое дыхание Вани. В этот момент на меня снова накатило чувство тревоги и беспокойства. От этой чертовой квартиры будто веяло ужасом. Ощущение, что из темноты на меня кто-то смотрит, сводило с ума. Я посмотрел на Ваню, по очертанию его лица было, что он смотрит в темноту дверного проема. «Папа», — сказал он. Его голос раздался эхом по подъезду — и тишина. Я что есть сил вглядывался, но не видел никого. «Ну, Вань, иди домой», — тихо, почти шепотом сказал я и подтолкнул его вперед, а сам начал движение в противоположную сторону, к лестнице. Мне было стыдно, что я испугался и, до кучи, отправляю как бы на разведку нездорового парня, но действовать иначе нервов не хватило. Расстояние между мной и Ваней увеличивалось. Он стоял и смотрел вперед, а я отходил. На фоне черноты я видел его отдаляющийся силуэт.

Внезапно Ваня развернулся и довольным голосом очень громко и отчетливо выдал фразу, которую слышать я не хотел никак. «Папа съел маму!» — сказал он и громко расхохотался имбецильным смехом. Я не мог поверить своим ушам. Само по себе то, что он выдал фразу, несущую какой-то смысл — уже редкость. А тут… в такой ситуации… сказать такое… Сердце у меня чуть не остановилось. С ошеломлённым выражением лица я остановился и искал рациональное объяснение происходящему. «Что?» — не своим голосом проговорил я и продолжил неспешное движение спиной в сторону лестницы. Но в ответ звучали только «гы-гы» и непонятное бормотание. Подойдя к первой ступени, чуть не упав, я начал ногой нащупывать следующую, не сводя глаз с уже еле различимого силуэта, как вдруг с резким непродолжительным звуком какой-то возни он… исчез! При этом тяжелое, привычное для Ивана, дыхание тоже пропало.

Нервы просто полопались в моей голове. Молниеносно развернувшись, я одним прыжком преодолел расстояние до лестничного проема, зацепившись рукой за перила, чтобы не впечататься в стену. Подвернул ногу, но на фоне общей ситуации это не вызвало особых неудобств (кстати, обут я был в домашние тапочки). В промежутке времени между моим приземлением и дальнейшим движением я сумел расслышать шаги, доносящиеся со стороны их квартиры. Это дало мне неслабый стимул не останавливаться и так же быстро спуститься до своего этажа. В голове я не проигрывал возможные ситуации того, что там происходило, мыслей не было вообще никаких, кроме одной — поскорей попасть в свою квартиру, в свое убежище. Подбежав к двери, судорожно, очень торопясь, начал доставать из кармана связку ключей. Так как было темно, определять нужный приходилось на ощупь. «Гараж, кладовая, дача…» — я проклинал себя за то, что носил все это с собой на одной большой связке. Шаги тем временем приближались и уже были отчетливо слышны на моем этаже. Кто-то уже спустился и направляется ко мне! Хотелось заплакать. Хотелось, чтобы зажегся свет, и я увидел, что ничего страшного не происходит. Хотелось проснуться и понять, что все, что происходит — лишь страшный сон.

«Вот он!» — вслух крикнул я и трясущимися руками вогнал ключ в замок. Провернув против часовой стрелки, я сделал шаг назад, открыл дверь и влетел за порог. Все, я в безопасности, осталось лишь закрыть входную дверь — и все. Развернувшись лицом к ней, я резко потянулся к ручке, схватил ее и уже собрался тянуть на себя, но… человеческий силуэт находился в трети метра от меня. Движение воздуха, вызванное его дыханием, я почувствовал сразу и чуть не блеванул. Такого отвратительного зловония я в жизни не ощущал.

Тот, кто стоял напротив меня, был неподвижен. Сделав внушительный шаг назад, я начал нащупывать рукой выключатель на стене. Силуэт тоже сделал шаг вперед, перешагнув порог. Я был настолько поглощён ситуацией, что даже чувство страха на мгновение покинуло меня. Но на замену ему пришел панический природный ужас, чуть не ставший причиной потери сознания. Потому что я, наконец, нащупал выключатель и зажег свет.

Его волосы были наполовину то ли выпавшие, то ли вырванные. Кожа имела неестественно бледный цвет с просвечивающимися голубыми венами. Глаза полностью черного цвета, без белка и радужки. Начиная с нижней челюсти и заканчивая ботинками моего алкаша-соседа, все было покрыто кровью. Открытый рот с редко капающей на пол кровью обнажал кровавые зубы, имеющиеся у него явно не в полном составе. В его лице было очевидно видно безумие. Я опустил взгляд ниже и заметил, что в руке он держал отгрызенную жирную руку своей женушки. Мы стояли и смотрели друг на друга порядка пяти секунд, как вдруг из его пасти раздалось рычание, напоминающее рычание огромного бульдога. Я тут же пришел в себя, и в голове у меня прозвучало отчетливое: «БЕГИ!». Рванув в свою комнату, я с грохотом захлопнул дверь и вцепился руками в дверную ручку. С бешеным ревом сосед (если можно его так называть, хотя более уместно было бы назвать его монстром) бросился за мной.

Подбежав к двери, вопреки мои ожиданиям, он не начал пытаться открыть дверь, дёргая ручку. Он царапал ее ногтями, бился головой, пытался грызть зубами, как собака. А я сидел, прижавшись к двери, и, держась за ручку, думал о том, что мой сотовой телефон лежит в куртке в коридоре, что если отпущу дверь, чтобы дотянуться и включить свет, то этот монстр непременно войдет в мою комнату и сожрет меня так же, как сожрал свою жену и своего ребенка. Потеряв счет времени, слушая, как скребется, рычит, грызется и долбится в дверь мой сосед, я просидел так до самого утра. Когда стало светать, я услышал, что на моем этаже открылась дверь моей соседки — одинокой пожилой женщины. Я поднялся с пола и что есть мочи закричал: «Бегите!». Сосед перестал издавать звуки на некоторое время. Дальше я услышал крик своей соседки, который продолжался пару секунд, а затем затих. Все было, как в бреду. Сколько я сидел так — не имею представления. Знаю только, что расправившись с моей соседкой, монстр куда-то делся. Спустя какое-то время дверь открыли сотрудники полиции.

Далее было расследование, в настоящее время закрытое, в котором я выступал как главный подозреваемый, но ввиду отсутствия доказательств я до сих пор нахожусь на свободе. Мою соседку обнаружили с перегрызенным горлом в луже собственной крови. В квартире этажом выше обнаружили расчлененную и разбросанную по всей квартире жену алкаша-соседа. Тело его сына лежало в коридоре, а голова с идиотской ухмылкой на лице — в подъезде за пределами квартиры. Самого соседа так и не нашли, но я уверен, что где-то в ночном мраке, как бездомная собака, скитается он. И раз тела нет — значит, он все еще жив. И значит, он ест.

А какое его любимое блюдо — мы уже знаем. Читать полностью…

Мальчики сидели на вершине большой снежной горки, которую все утро строили вдвоем перед домом.

— Я так боюсь, что ко мне в этом году Санта опять не придет, — грустно сказал А., и, сняв промокшие варежки, стал дышать на свои порозовевшие ладошки.

— А я, наоборот, боюсь, что он придет, — ответил Б., его друг. — То, что может влезть в печную трубу, может оказаться совсем не Сантой. Я тебе расскажу одну вещь. Только ты никому не говори.

— Не буду, — А. покачал головой. — Обещаю.

— Тогда слушай…

История, которую рассказал Б., произошла в семье, где никто не верил в Санту. Никто, кроме самого младшего сына. «Санты не существует, — уверяли его братья. — Это родители засовывают твои подарки в носок, пока ты дрыхнешь, лопух!». Но мальчик им не верил и продолжал ждать. И вот однажды глубокой рождественской ночью, когда за окном бушевала снежная буря, а дом был полон таинственных скрипов и шорохов, глаза мальчика открылись. В первый раз он проснулся вовремя, как раз к приходу Санты — на часах была полночь.

Вьюга выла и стучала в окно, но мальчик не боялся — он хотел встретить Санту. Подойдя к двери, он прислушался, чтобы убедиться, что все давно спят. В темном коридоре зашуршали шаги. «Санта так не ходит», — решил мальчик. Учительница в школе рассказывала, что он очень толстый, еле пролезает в печную трубу, и у него большущие сапоги, которые наверняка стучат погромче, чем у обычных людей. Выглянув за дверь, мальчик никого не обнаружил и решил спуститься вниз. Пробежав по скрипучим ступенькам, он замер — в гостиной горел свет, у камина стояла его сестра и, похоже, проверяла, появились ли уже их подарки. Мальчик собрался было напугать ее, резко подбежав и хлопнув по спине, но вдруг в печной трубе что-то зашуршало. Девочка пошатнулась и с громким стуком упала на пол. Из камина показалась голова в красном капюшоне. «Санта?» — спросил мальчик про себя, но ему почему-то не хотелось бежать навстречу и приветствовать гостя. Он прижался к стене и старался не дышать.

Сестра мальчика неподвижно лежала на спине. Санта выполз из камина, как ящерица, и поднялся на ноги. Он не был похож на персонажа сказок, которые читала им учительница. Очень высокий и худой, в длинном красном плаще с капюшоном, закрывающим лицо, он был похож на нечто злое и страшное, что дети представляют таящимся в подкроватной тьме, в недрах стенного шкафа или во мраке чердака. Мальчик дрожал от страха и чуть не плакал, он боялся пошевелиться — вдруг чудовище его заметит, повернется в его сторону и покажет ему свое лицо — тогда он точно умрет от страха или описается. Но чудовище не замечало мальчика — оно потянулось когтистой лапой к его сестре, все еще лежащей без сознания. Схватив девочку одной рукой за плечо, а другой за ноги, оно согнуло ее тело пополам, соединив затылок со ступнями; при этом раздался такой страшный хруст, что мальчик чуть было не вскрикнул.

Перекинув изломанное тело девочки через плечо, как мешок, чудовище уже нагнулось, чтобы забраться обратно в печную трубу, но ноги мальчика вдруг соскользнули с последней ступеньки и со стуком опустились на пол. Чудовище замерло и обернулось. Мальчик сделал торопливый шаг назад, его глаза заволокло слезами, в горле неприятно застрял крик. Капюшон соскользнул с лысой головы, и черно-зеленое чешуйчатое лицо стало злобно вглядываться горящими желтыми глазами в темноту коридора — как раз в ту сторону, где притаился испуганный мальчик, чье сердце стучало, как сто барабанов. Он чувствовал, что скользкий и липкий взгляд чудовища шарит по нему, как руки слепого, старающегося нащупать, что находится впереди. Мальчик уже приготовился к смерти, но вдруг существо резко отвернулось и скрылось в каминной дыре. У мальчика потемнело в глазах, и он почувствовал, что падает.

Утром он проснулся в своей мягкой кровати и не смог вспомнить, что за кошмар ему приснился. Спустившись вниз, он обнаружил наполненные подарками носки, висящие над камином, и братьев, сидящих на полу в окружении разноцветных оберток. Он подбежал к камину и снял с крючка носок, на котором было вышито его имя. Усевшись на диван, мальчик опустошил свой носок и очень удивился, когда нашел среди конфет и шоколадных зайцев небольшой круглый кусок угля. Он сразу же показал его отцу, но тот лишь рассмеялся, сказав, что Санта приносит уголь самым непослушным мальчикам.

Позже родители, решившие разбудить его сестренку, в ужасе обнаружили, что девочки нет в ее комнате. Позже, уже после того, как ее изуродованный обглоданный труп нашли висящим на главной городской елке, мальчик заметил на куске угля, который почему-то все время носил в кармане, выцарапанную надпись, после прочтения которой пришел в ужас и все вспомнил.

— Какую надпись? — испуганным шепотом спросил А.

— Ты только представь, как огромная ящерица в красном плаще перепрыгивает с одной крыши на другую, выбирая, в чью трубу сегодня влезть… — страшным голосом проговорил Б.

— Какую надпись? — повторил А.

— Ужасную, — Б. скатился с горки, отряхнулся от снега и зашагал к своему дому, оставляя своего друга с досадой глядеть ему вслед.

— И совсем не страшно! — крикнул А. и, неуклюже съехав с горки, ринулся домой, где уже вовсю шла подготовка к праздничному ужину.

Снежной рождественской ночью Б. распахнул глаза. Голые ветви деревьев, похожие на скрюченные пальцы, царапали оконное стекло, ветер жалобно выл и скребся на чердаке. Б. съежился по одеялом, сжав в кулаке маленький и гладкий кусочек угля, поглаживая ногтем большого пальца короткую зловещую надпись, которую он рассматривал каждый день на протяжении прошедшего года. «Ты — следующий», — прошептал он.

Что-то зашуршало в печной трубе. На часах была полночь. Читать полностью…

ЧАСТЬ 1. ВОСПОМИНАНИЕ

Здравствуйте, меня зовут… Впрочем, уже неважно, как меня зовут. В моём теперешнем состоянии многое перестало быть важным. На смену старым пришли новые ценности. И моё существование, в силу некоторых событий, приобрело совершенно иной смысл. Впрочем, об этом я расскажу позже.

Жил я в полном одиночестве, в собственной квартире в центре города. Из окна был виден городской парк, где мамаши выгуливали своих чад, а молодежь собиралась в тесные компании вокруг одной из скамеек и живо общалась. Я же был чужд всякому общению, выходящему за рамки делового. Я жил, придерживаясь некоего кодекса, сформировавшегося у меня в голове еще в детстве. Я никогда никого не любил. У меня не было друзей и закадычных приятелей, коллеги по работе всегда оставались только коллегами. Таким образом, я был дырой в ткани общества. Чем-то вроде пустого места. Я был обычным серым человеком, офисным планктоном, одним из тех, чьи лица люди никогда не держат в памяти дольше минуты.

Моя жизнь текла размеренно и однообразно. Новый день ничего в нее не привносил, как и не забирал вчерашний. День за днем одно и то же. Утро, будильник, работа, дом. Казалось, что я живу вне времени. Бесцельно и безнадежно. Не желая что-то изменить и не имея возможности внести разнообразие в свои унылые вечные будни.

Можно сказать, что меня просто не существовало. Я вымысел. Идея, порожденная в чьем-то воспаленном разуме, выброшенная в пустой мир и лишенная способности испытывать теплые чувства. Я не был полностью бесчувственным. Как и все, смеялся над комедиями, с удовольствием смотрел фильмы ужасов, слушал любимую музыку. Однако чувств к другим людям я никогда не испытывал. Даже в раннем детстве на такой, казалось бы, простой вопрос: «Любишь ли ты маму с папой?» — я терялся и не знал, что ответить. Поэтому для общества я был ничем, пустым сидением в автобусе, чистым листом бумаги. Однако я никогда не задумывался, что на одной из остановок в автобус может кто-то войти и занять сидение, а на чистый лист чья-то рука может вписать слово.

Первое слово моей истории было написано промозглым ноябрьским утром. Этот дождливый день навечно врезался в мою память и будет оставаться там до самой моей смерти, если я, конечно, когда-нибудь жил и смогу когда-нибудь умереть.

Я открыл глаза за секунду до мерзкого вопля будильника. Всё как и днем ранее, и неделей, и годом. Поспешив выключить мерзко верещавшего электронного монстра, я подумал, что хорошо бы его заменить на другой, с более дружелюбной мелодией. Впрочем эта мысль посещала меня каждое утро, но будильник по-прежнему гордо занимал своё место на прикроватной тумбочке, незыблемый, словно скала, день за днем дающая отпор морскому прибою.

Прогоняя остатки сна, я встал с постели и направился в ванную, чтобы принять душ. Кафель приятно охлаждал босые ноги, развеивая утреннюю сонливость. Раздевшись, я встал под струю горячей воды, ударившей мне в лицо подобно рукотворному дождю.

Пока я принимал душ, мне не давала покоя какая-то маленькая деталь. Нечто в моём доме было не таким, как всегда, ставило под сомнение мою привычную жизнь. Здесь было что-то, чего быть не должно. Или не было чего-то, что на протяжении долгих лет занимало своё место.

Пожав плечами и списав всё на непогожий день, я подошел к зеркалу. Смахнув рукой капельки конденсированной влаги, я застыл на месте. Вот что не давало мне покоя. Там, где должно было быть моё отражение, преданным двойником повторяющее все движения хозяина, была пустота. Нет, в зеркале отражалось всё, что положено: стены за моей спиной, полки и бутылочки с шампунем и кремом для бритья. Не было только меня. Пустота. Будто я не стоял сейчас перед зеркалом, в спутанных чувствах пытаясь убедить себя, что это лишь сон, просто ночной кошмар. Вот только мне никогда не снились кошмары.

Медленно, как во сне, я поднес руку к лицу. Всё на месте: пять пальцев, смуглая кожа и шрамик на мизинце. Определенно это моя рука, и я не превратился вдруг в человека-невидимку. Переведя взгляд на зеркало, я не заметил каких бы то ни было изменений. Я по-прежнему не верил в реальность происходящего, вот только в голове начали всплывать старые истории о вампирах. Усмехнувшись глупым мыслям и всё еще надеясь проснуться, я вышел из ванной и с опаской подошел к окну, ожидая, что солнечный свет испепелит меня, и я, наконец, проснусь. Но нет. Я не превратился в груду пепла, солнце, как раз выглянувшее из-за туч, лишь заставило меня прищуриться.

С чувством легкой паники я прошел в комнату с твердым намерением позвонить на работу и взять отгул. Этим правом я никогда не пользовался, из-за чего прослыл трудоголиком и человеком без личной жизни, как собственно и было, так что начальник мне бы не отказал. Взяв трубку, я приготовился набрать знакомый номер, но с удивлением обнаружил что телефон лежит на месте, а моя рука сжимает пустоту. Мерзко засосало под ложечкой. Уже медленнее я попытался взять телефон в руку. Вот я ощущаю дрожащими пальцами шершавый пластик. Сжимаю миниатюрный аппарат. Подношу к уху… В этот момент голова закружилась, будто я взглянул в бездонную пропасть, неожиданно разверзшуюся под моими ногами. Когда я взял себя в руки, телефон лежал на прежнем месте, будто насмехаясь. Слабость продолжалась лишь секунду, и, возможно, я бы ее не заметил, повтори я свою попытку лишь один раз. Но я пробовал снова и снова. Тщетно.

Левое веко нервно задергалось. Никогда не страдал нервными тиками, но сейчас, похоже, пробил мой час. Издав протяжный стон отчаяния, я упал в так удачно подвернувшееся позади мягкое кресло и вскрикнул от боли. Подушки встретили меня твердостью гранита, словно кресло было высечено из цельного куска породы. Сквозь слезы боли и страха я осматривал комнату, пытаясь найти выход и поверить в то, что это не сон. Мир отказывался признавать моё существование. Как воспоминание не может позвонить кому-то, так и вымышленный персонаж не может примять подушки своим весом.

Я просидел в кресле, наверное, несколько часов, бездумно уставясь в одну точку. Впрочем, за фазами отрицания и страха наступила фаза принятия, как ей и положено. Слегка успокоившись, я прошел в ванную. Я же принимал душ. Поворачивал ручки кранов, вытирался полотенцем. Быть может, я смогу с чем-то взаимодействовать, думал я тогда. Подойдя к крану, я повернул ручку, всем сердцем надеясь, что сейчас всё будет нормально, из смесителя хлынет вода, и кошмар развеется. Но нет. Опять легкая слабость и больше ничего. Нервно хихикнув, я сделал шаг к выходу и покачнулся, едва не упав. Возможно, в этом вина нервного истощения, а возможно, постоянные попытки вымотали меня.

Но я не собирался сдаваться так просто. Теперь мой путь лежал к входной двери. Я даже не стал пробовать повернуть ручку, всё равно бесполезно. Лишь прислонился спиной к стене и стал ждать. Через некоторое время за дверью послышались тихие шаги. Я встрепенулся и закричал, молотя обеими руками по двери. Я кричал, чтобы вызвали милицию, пожарных, скорую, кого угодно. Кричал, что у меня пожар, бандиты, умирающий человек. Кричал, что выход заблокирован. В общем и целом нес я полнейший бред, на который только был способен мой измотанный разум. Шаги слегка замедлились, затем затихли, будто человек остановился, раздумывая. Затем шаги стали удаляться, хлопнула дверь подъезда и настала тишина. Но я орал так, что своими криками должен был перебудить весь дом, они не могли меня не слышать! Со злости я громко выругался и тут же ужаснулся. Мой голос звучал как шепот, даже скорее шелест. Будто игривый ветер пронесся сквозь опавшую сухую листву. Меня никто не услышит. Никто не придет. Полностью опустошенный, я опустился на пол, обхватил колени руками и, кажется, заплакал.

Очнулся от полубреда-полудремы я уже вечером. Кряхтя, поднялся с пола и принялся мерить квартиру шагами. Попытавшись повертеть ручку двери, я направился к телефону, затем в душ, потом обратно к двери. И так раз за разом. Вдруг по спине пробежал неприятный холодок. Я понял, что проголодался. Очень проголодался. На ватных ногах я прошел на кухню. На столе лежал кусок хлеба, из которого я собирался утром приготовить тосты. Господи, пожалуйста! Я молил бога, чтобы у меня получилось. Положив обе руки на стол, я аккуратно постарался сдвинуть хлеб с места. Хотя бы сдвинуть! Головокружение, на этот раз отдавшееся острой головной болью, заставило меня жалобно вскрикнуть.

Мой разум помутился, и я с диким воплем бросился к окну и рванулся наружу, словно желая взлететь, не имея крыльев. Разбивая стекло своим телом, чувствуя, как осколки врезаются в кожу, я устремился наружу. Секунда полета, приближающийся асфальт. Я зажмурился, готовясь к превращению в комок сломанных костей и разорванных сухожилий, как вдруг почувствовал столь знакомое головокружение. Открыв глаза, я обнаружил себя стоящим у целехонького окна.

Снаружи наступила ночь, и на темное небо выполз серп месяца. Он заглядывал в окно и будто дразнил меня своей ехидной улыбкой. К этому времени на меня накатила странная апатия. В горле пересохло, резь в желудке была невыносимой, но мне было всё равно. Я был готов промучиться неделю и умереть от обезвоживания. Я действительно был к этому готов. Наивный.

Я сбился со счета через полтора месяца. На протяжении сорока трех дней я сидел в кресле, словно впав в некий транс. Иногда я поднимался и бесцельно кружил по квартире. Голод и жажда были невыносимы. Моя кожа свисала с костей, как парадный костюм со скелета. Но я не умирал. Моё сердце продолжало биться в груди, отмеряя удар за ударом время моего существования. Я был неким извращенным подобием мумии, запертой в своём саркофаге в ожидании несчастного, который откроет её темницу и выпустит древнее зло на свободу. В моей душе крепла ненависть, да-да, именно ненависть к людям, которые копошились снаружи, как муравьи. Изредка я подходил к окну и наблюдал за людьми в парке — за детьми и стариками, за мужчинами и женщинами. Наблюдал и ненавидел их. Их свободу, их жизнь. А еще я ждал. Ждал, когда же кто-нибудь придет и вскроет мой саркофаг.

ЧАСТЬ 2. РЕАЛЬНОСТЬ

В хорошую, почти новую квартиру в центре города, из окна которой был виден парк, где мамаши выгуливали своих чад, а молодежь собиралась вокруг одной из скамеек и живо общалась, въехала семья. Дружная, почти идеальная молодая семья. Отец, мать и их пятилетний сын.

Квартира была в отличном состоянии. Как говорил риэлтор, в ней раньше жил работник одной крупной компании, но потом съехал, никому не сказав ни слова. Год квартира простояла пустой, с мебелью, запакованной в чехлы и странным запахом средств от моли, но теперь пришло её время. Отец не мог нарадоваться: светло, тепло, отличный вид из окна и близость к центру делала её лакомым куском и отличным шансом выбраться из пригорода. Да и маленькому сынишке квартира сразу понравилась — просторно и уютно, полно места для всяческих игр. Поэтому семья, не раздумывая, въехала и принялась распаковывать вещи.

* * *

Что происходит? Кто эти люди? Почему они суетятся, радуются, снимают чехлы с вещей? Я провел в своем кресле вечность и, наверное, покрылся бы пылью да плесенью, если бы мог. Как неприятно, когда что-то проходит сквозь тебя. Я испытал это ужасное чувство вечность назад, когда пришли люди и пьяный рабочий одевал чехол на кресло, на котором я сидел. Будто нож сквозь теплое масло, его руки прошли сквозь мою грудную клетку. Я почувствовал тепло его кожи своими легкими, сердцем, сеточкой сосудов. Он же лишь неосознанно поморщился, будто случайно угодил рукой во что-то склизкое и мерзкое.

Испытал я это чувство и теперь. Маленькое существо залезло в кресло с ногами и радостно подпрыгивало на пружинах. Мальчик. Лет пяти-шести. Уйди! Уйди! Уйди!!! Дай мне просто исчезнуть, раствориться в этом кресле. Дай мне уснуть вечным сном в моём саркофаге. Не слышит. Не видит. Не понимает. Сверлю его взглядом. Точнее, пытаюсь сверлить.

За прошедшую вечность я изменился. Сильно изменился. Теперь я почти не помню, каким был раньше. Есть лишь сейчас и теперь. Глаза будто подернуты серой пеленой, и мучительно тяжело поднять веки. Уйди! Как давно я не говорил вслух… Наверное, вечность. Только мой голос беззвучен. Я пытался тогда говорить с рабочими, пытался даже дотронуться до них. Но тщетно.

Но это маленькое существо… Нет, мальчик не услышал меня, но будто почувствовал. Смешно нахмурив брови, он аккуратно слез с кресла и убежал к родителям. А что, если… Нужно попытаться встать. Разогнуть капкан костистых рук и вытолкнуть себя из проклятого кресла. Нужно предпринять еще одну попытку выбраться из своего открытого гроба, может безуспешную, но… Нужно.

* * *

Родители были на кухне, разбирали коробки с посудой, когда к ним прибежал сын. Он был слегка напуган, даже скорее удивлен. На вопрос отца, что случилось, мальчик замялся и с детской непосредственностью ответил, что в кресле что-то сидит. Впрочем, когда они прошли в комнату, кресло было пустым.

— Что там было? — спросил отец.

— Ничего, — мальчик смутился, — просто дядя не хочет, чтобы я там прыгал.

— Какой дядя? — отец удивленно взглянул на сына.

— Худенький, — ответил мальчик и, кажется, забыв о произошедшем, убежал играть в другое место.

Тем временем за окном начало смеркаться. Близилась ночь, и домочадцы, поужинав, разошлись по комнатам. Мальчик был счастлив — у него будет настоящая своя комната! Небольшая, но своя. Прыгнув в кровать, он залез под одеяло и приготовился спать. Незнакомое место немного пугало, но отец учил его, что в шкафу и под кроватью монстров нет, поэтому бояться было нечего. Но всё равно…

* * *

Получилось! Я, кое-как переставляя ноги, выбрался из своего пристанища. Поздний вечер. За окном тускло горели фонари. А может, тусклыми были не они, а мой взгляд. Будто истлел. Наверное, я сейчас сам напоминаю истлевший труп. Дыхание выходило с хрипом, иссохшая гортань отказывалась принимать новую порцию воздуха. Да и нужно ли?

Что ж, нужно осмотреться. Кровать. Молодые мужчина и женщина, спящие в обнимку. Дальше… В другую комнату. Прохожу сквозь неразобранные коробки. Еще кровать. В ней ребенок. Не спит. Боится. Новое место, стресс. Встаю в изголовье, наблюдаю.

Не знаю, зачем я сюда пришел — будто что-то внутри меня приказало… нет, посоветовало прийти. Будто внутренний голос, живущий своей собственной жизнью подсказал направление, в котором может быть выход. Дыхание ребенка становится чаще. Видно в темноте, что он, распахнув глаза, смотрит на меня. Не сквозь, а на меня! Впервые за вечность. Чувствую его липкий страх, вспоминаю его памятью все истории о буке из шкафа и мертвеце под кроватью.

Зрение становится четче, я уже различаю все мелкие детали: капли пота у ребенка на лбу, судорожно натянутое до подбородка одеяло. Кажется, я просыпаюсь. Спасибо.

* * *

Мальчик лежал в кровати, сонно моргая. Бояться нечего. Страшные истории — всего лишь сказки, и ничего более. Он уже был готов совершить решающий шаг — повернуться лицом к стене и отдаться в мягкие лапы сна, как увидел что-то странное. Тощий силуэт у изголовья своей кровати, будто тень очень худого человека.

Мальчика прошиб холодный пот, он натянул одеяло до подбородка и несколько раз закрыл и открыл глаза. Не помогло. Кажется, силуэт стал только четче. Если в начале он напоминал просто тень, чуть более темную, чем остальные, то теперь начал обретать объем. Черные провалы глазниц, спутанные седые волосы, цепкие длинные пальцы скелета.

С диким воплем мальчик бросился в комнату родителей…

* * *

Проводив ребенка взглядом, я тихо проследовал за ним, споткнувшись о неразобранную коробку. Споткнувшись…

Я, кажется, понял. Теперь, вечность спустя, я понял, как мне вернуть себе жизнь или подобие жизни. Ребенок, подавленный стрессом от переезда, дал мне эту возможность. Возможно, я мысль, или образ, или воспоминание. И, возможно, сильное чувство сможет дать мне сил, накормить меня. Страх. Вот то, что мне нужно. Сегодня страх темноты дал ребенку возможность увидеть. Завтра он будет бояться не темноты. А меня…

Я не знаю, жил ли я, или вся моя прошлая жизнь — лишь плод воображения. Но я знаю одно: сейчас я сам — плод воображения. И стать реальностью мне поможет единственная вещь в этом мире — чувство, что правит смятенными умами и сердцами. Страх. Возможно, когда я стану сильнее, то смогу выбраться из тюрьмы моей квартиры. Но пока…

Встретимся следующей ночью, мальчик. Когда ты своим поведением достаточно напугаешь своих родителей-скептиков, я приду и к ним. И тогда я буду достаточно материален, чтобы напугать взрослого человека. Читать полностью…

Сергеев заваривал чай, когда мы услышали с улицы, как кто-то во весь опор несётся к нам в отделение. Я не успел еще встать с табуретки, как шаги прогромыхали по маленькому коридору, и в дверях возник Борисыч, насквозь мокрый из-за дождя. Он дрожал и судорожно набирал ртом воздух, взгляд его метался от Сергеева ко мне.

— Борисыч, что случилось? — резко двинулся к нему Сергеев.

— Мужики, я сдаваться пришёл, — выдохнул тот. — Мишку Савина застрелил.

— Что??? Ты о чём болтаешь-то? — опешил Сергеев.

Я и сам слегка растерялся от его слов. Мишка Савин умер весной, месяца полтора назад. Я помнил, как мы вытаскивали его тело из бани — фельдшер сказал, сердце не выдержало от жара. Борисыч тем временем умоляюще смотрел на нас, мотая головой:

— Ну вот, как есть тебе говорю, сейчас только, лежит ещё в сторожке…

Тут он махнул на нас рукой и рухнул на стул у стены, закрыв лицо ладонью. «Господи, господи…» — еле слышно бормотал он. Сергеев смотрел на меня.

— Ну что, — ответил я, — езжай, смотри, а я тут останусь.

Сергеев кивнул и, стянув с вешалки кожанку, ушел. Я слышал, как он открыл дверь отделения — стал слышен шум дождя, — а потом снова стало тихо, только Борисыч всё бормотал что-то, сидя на стуле.

Борисыч, то есть Антон Борисович Литвин, когда-то давно сам служил в милиции, однако много лет назад был уволен по причине своего безудержного пьянства. Тогда он устроился сторожем в коровниках при мясокомбинате, где и работает до сих пор. Несмотря на это, он частый гость у нас в отделении (не в качестве арестованного, разумеется). Было видно, что он очень тяготился своим увольнением из рядов милиции, мы с Сергеевым понимали это и потому не гнали старика, когда тот приходил к нам поболтать или покурить на крыльце. Со временем мы сдружились, ему было что рассказать о своей прежней работе, и пару раз мы даже брали его на незначительные выезды.

Я достал из ящика водку и налил немного в стакан. Борисыч залпом выпил предложенное, будто обычную воду. Приготовив лист бумаги, я попросил его рассказать всё, что произошло. Борисыч начал свой рассказ. Говорил он сухим протокольным языком, словно бы весь этот официоз мог как-то оградить его от пережитого. Таким образом, мне оставалось буквально записывать его слова, изменяя формулировки лишь в некоторых местах, где того требовали нормы. Вот что я записал:

«Вчера, 12 июня 2009 года, я, Литвин Антон Борисович, в 19:00 заступил на сторожевую вахту по своему месту работы в животноводческом комплексе «Луч». Моё рабочее место представляет собой деревянное строение площадью 30 квадрамтных метров с одной дверью и одним окном. В моём распоряжении имеется охотничье ружьё неизвестной мне марки и калибра, заряженное дробью. На протяжении дня я не находился под воздействием алкогольного или наркотического опьянения, что может подтвердить мой сосед Лоскутов Анатолий Борисович, с которым я провёл весь день на его земельном участке. С 19:00 по 01:45 следующего дня (здесь я спросил, откуда такая точность, и Борисыч сказал, что «как раз кино кончилось») вахта шла без происшествий. В 01:45 я услышал стук в окно. Я встал и спросил: «Кто там?». Рассмотреть, что было за окном, я не мог, так как в моей комнате горел свет, а на улице была ночь и шёл дождь. Мужчина (по голосу) снаружи сказал: «Борисыч, пусти меня, промок я весь». Голос говорившего мне был знаком, но определить его личность мне не удалось. В связи с тем, что голос показался мне знакомым, я сказал: «Заходи, кто там?». Через полминуты я подошёл к двери и открыл её сам, так как внутрь никто не зашёл. Я увидел мужчину (здесь я немного смутился, когда Борисыч заявил, что перед ним предстал сам Савин, поэтому посоветовал ему немного изменить свои слова) высокого роста, около 30 лет, с тёмными волосами до плеч, одетого в пиджак и брюки чёрного цвета, белую рубашку и чёрные туфли. Я определил мужчину как Савина Михаила Аркадьевича, механизатора, работавшего ранее в животноводческом комплексе и скончавшегося 2 мая 2009 года (на этой фразе я представил, что со мной станет, когда этот протокол прочитают в районе). Мужчина смотрел на меня две или три секунды, затем сказал: «Здравствуй, Борисыч», — и двинулся в мою сторону. Так как я принял мужчину за Савина, я пришёл в волнение и отступил внутрь сторожевого поста. В это время я взял ружье, которое стояло у входа и направил его на мужчину. Мужчина продолжал идти на меня со словами «Борисыч, да ты что?». Затем он быстро двинулся влево и попытался обойти направленный на него ствол ружья. Я успел произвести один выстрел из ружья. Мужчина получил ранение в левый бок и упал на спину слева от меня. Я бросил ружье на пол у входной двери и побежал в отделение милиции…».

Далее шли несущественные детали, приводить которые я не вижу смысла. Я дописывал протокол в смешанных чувствах. Отчего-то я не сомневался в искренности Борисыча, несмотря на то, что мой рассудок отказывался принять эту историю. Да, Борисыч пил, однако, вопреки распространенному мнению, водки явно недостаточно, чтобы начать палить из ружья в своего восставшего из могилы товарища. Всё это вместе — удивительная точность и связность истории, перепуганный вид Борисыча — придавало рассказанному очень нежеланное ощущение правдивости. По крайней мере, он верил в то, что поведал мне сейчас.

Вернулся Сергеев. Озадаченный и недовольный ночной поездкой, он сказал, что в сторожке нет ничего, ни тела, ни крови, только ружье на полу валяется. Он накинулся было на Борисыча с упрёками, что тот нажрался до белой горячки, но я, взяв его за локоть, попросил помолчать. Мы вышли на крыльцо, где я рассказал ему, что, по словам Борисыча, произошло.

— Да что ты его слушаешь?! — завёлся он опять, но я оборвал его:

— Ладно, давай домой, я на дежурстве остаюсь, разберусь.

Сергеев, матерясь себе под нос, наконец ушёл. Когда я вошёл в отделение, Борисыч повернулся ко мне и сказал:

— Капитан, извини, я сам вижу, что херня, но вот как есть тебе!

По правде говоря, я не понимал, что делать.

— Ты домой сейчас? — спросил я. Борисыч помолчал, а потом ответил:

— Можно, я тут останусь? Ты в клетку меня запри, я посплю.

— Тебе что тут, гостиница? — начал я, но потом, глянув ему в глаза, не стал продолжать. — Ладно, чай будешь?

Посидев еще с полчаса, мы обсудили происшествие и сошлись на том, что завтра вместе съездим в сторожку и во всём разберёмся. Немного успокоенный, Борисыч отправился в «обезьянник» спать. Я дал ему старую фуфайку, чтобы хотя бы постелить на лавку — у нас, как я говорил, всё же не гостиница. Поворочавшись пару минут, он затих.

Было около четырёх часов ночи, когда я, тоже задремав, проснулся от щелчка — кто-то с улицы бросил камешек в оконное стекло. Не успел я прийти в себя, как в окно влетел камень покрупнее, чудом его не высадив. На стекле осталась огромная трещина. Ошеломлённый от такой наглости, я вскочил со стула и рванулся к выходу. Мельком бросив взгляд на Борисыча за решёткой, я увидел, что тот как ни в чем ни бывало продолжает спать — видимо, пережитое здорово вымотало старика. Побегав какое-то время в темноте с фонариком, я не встретил никого. Поймать малолетних идиотов (а кто же ещё это мог быть?) не представлялось никакой возможности. В принципе, я даже предполагал, кто именно разбил стекло, поэтому решил завтра просто пойти и навестить пару домов. Вернувшись на пост (Борисыч всё так же спал на лавке), я выпил ещё чаю и заснул. На этот раз до утра.

— Э, Лёх! — голос Сергеева вырвал меня из сна. — Вставай, у тебя тут Литвин умер!

Сон тут же сняло как рукой. Я, не веря своим ушам, посмотрел на открытую дверь «обезьянника».

— Я прихожу, он там спит, — торопливо заговорил Сергеев. — Дверь открываю, чтобы разбудить, за плечо его трясу, а он на пол. Мёртвый.

Я вошёл в клетку. Борисыч лежал на полу. Сергеев звонил куда-то по телефону. Через полчаса приехал врач, тело увезли в райцентр. Я, конечно, расстроился из-за смерти Борисыча (врач заявил, что возможна остановка сердца), однако не из-за этого я не находил себе покоя в течение всего дня.

Приходя домой, я долго не мог уснуть. Жена была в городе у родителей, и я лежал один, слушая тиканье ходиков на кухне. Я не мог забыть историю Борисыча. Чудовищное «а вдруг» засело у меня в голове, и я продолжал напряженно думать и убеждать себя, что мёртвые не встают из могил. К обеду я смог уснуть.

Когда я открыл глаза, за окном уже было темно. Кто-то ходил у меня под окнами. От этой простой мысли меня, капитана милиции, кинуло в дрожь. Шуршание гальки и травы, наконец, прекратилось. Воображение мигом нарисовало ужасную картину, как голый Борисыч с раскромсанной в морге грудью бродит у моего дома и слепо водит по стене своими белыми пальцами, на ощупь выискивая окно. Отогнав эту навязчивую идею, я тихо-тихо поднялся с постели и на цыпочках отправился посмотреть на ночного гостя. Но пройдя пару шагов, я остановился как громом поражённый — с той стороны окна, из темноты раздался тихий, хриплый, но до боли знакомый мне голос:

— Капитан, холодно мне. Пусти. Читать полностью…

Пи́нхед (англ. Pinhead; от pin «булавка» и head «голова») — вымышленный отрицательный герой серии фильмов «Восставший из ада», впервые был придуман в 1986 году, писателем и режиссёром Клайвом Баркером в опубликованной им повести «The Hellbound Heart».
Пинхед является главным сенобитом, обитающим в Аду. Во время Первой мировой войны капитан британских войск Эллиот Спенсер видел множество злодеяний, уничтоживших в нём веру в человечество. Чтобы заглушить свою боль, он опустился в распутство и разврат. Через попавшую к нему Шкатулку Лемаршана ему был открыт запретный мир страданий и удовольствий, недоступный человечеству, и в итоге этот мир стал его местом обитания, в котором он стал ужасным существом — всю его бледную безволосую голову покрыли продольные и поперечные разрезы, в пересечение которых вбиты булавки. В пупок воткнут крюк, а на груди образован своего рода симметричный коллаж из кусочков плоти, прикреплённых к одеянию, и ран, образовавшихся на местах этой вырезанной плоти. Способен на расстоянии управлять цепями с прикреплёнными к ним крючьями. Единственный сенобит, фигурирующий во всех частях «Восставших из ада».

Читать полностью…